ЧАСТЬ 4 — Я женился на женщине на тридцать восемь лет моложе, но после слов служанки её улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

…Виктор уронил телефон на ковёр.

Даже Гвен перестала плакать.

— Что значит «кто всё это начал»? — спросила Клэр.

Никто не ответил.

Из телефона снова донёсся голос женщины:

— Папа, ты меня слышишь? Документ подписан не Франклином. Его подписала Гвен. И рядом стоит дата, которая была за два месяца до их свадьбы.

Виктор закрыл глаза.

Я почувствовал, как внутри меня рушится последняя попытка объяснить случившееся случайностью. Гвен могла быть жадной. Виктор мог быть нечестным. Но теперь становилось ясно: это началось ещё до того, как я надел ей кольцо.

— Везите его в клинику, — сказала Клэр полицейским. — И заберите всё из сейфа.

Виктор наконец поднял голову.

— Франклин, послушайте. Я могу всё объяснить.

— Вы уже объяснили.

— Нет. Гвен заставила меня.

Гвен резко обернулась.

— Не смей перекладывать на меня то, что придумал сам!

— Ты нашла меня, — закричал Виктор. — Ты принесла сведения о его счетах и сказала, что он скоро умрёт один!

— А ты согласился!

Их голоса столкнулись, словно два автомобиля на перекрёстке.

Я стоял у окна и смотрел на мокрый сад. В отражении стекла видел своё лицо — старое, усталое, но впервые за долгое время ясное.

Через час в дом приехал мой адвокат Томас Рид. Он выслушал запись, просмотрел бумаги и снял очки.

— Я подам ходатайство о заморозке счетов сегодня ночью, — сказал он. — А ваша доверенность, которую они пытались подсунуть, недействительна.

— Почему?

— Потому что месяц назад вы подписали новую. При свидетелях. Все активы переданы в благотворительный фонд имени Мэри, а дом оставлен вам пожизненно.

Гвен уставилась на него.

— Он не мог этого сделать. Он ничего мне не говорил.

— Именно поэтому вы так уверенно действовали, — спокойно ответил Томас.

Я не готовил ловушку ради мести. Я просто испугался того, как быстро исчезают люди, когда стареют, и заранее решил, что моё состояние не станет причиной войны между детьми и новой женой.

Но это решение спасло меня.

В клинике нашлась вторая папка. В ней лежал договор, составленный за два месяца до свадьбы. Гвен обещала Виктору половину моего состояния, если тот признает меня недееспособным или обеспечит мою смерть. На последней странице стояла её подпись.

Там же были распечатки моих медицинских назначений и график, когда я обычно пил лекарства.

Я перечитал его трижды.

Каждая строка была точной.

Гвен знала, в какое время я сплю, когда звонит Клэр, какие таблетки принимаю и сколько минут Хлоя находится на кухне.

От этого знания мне стало холоднее, чем от самой угрозы.

Утром Виктор попытался позвонить мне из участка. Я не взял трубку. Потом позвонил его адвокат.

— Господин Стерлинг, мой клиент готов сотрудничать, если вы откажетесь от части обвинений.

— Нет.

— Вы пожилой человек. Вам будет тяжело проходить через это.

— Тяжело было бы лежать в земле и думать, что я сам подписал себе приговор.

Я положил трубку.

Гвен просила встречи. Я согласился только в присутствии Томаса и Клэр.

В комнате для свиданий она сидела в бежевом свитере, без украшений и макияжа. Впервые за всё время я увидел её настоящей или, по крайней мере, не такой, какой она хотела казаться.

— Я любила тебя, — сказала она.

— Возможно.

— Ты не имеешь права уничтожать мою жизнь.

— Я ничего не уничтожаю. Я перестал прикрывать твои решения.

Она сжала пальцы.

— Ты был один, когда я пришла.

— Да.

— А теперь снова будешь один.

Я посмотрел на Клэр. Она держала на коленях ту самую фарфоровую чашку с трещиной. Полиция вернула её после экспертизы.

— Нет, — ответил я. — Теперь я буду один только тогда, когда сам этого захочу.

Через несколько недель состоялось слушание по делу. Я не буду описывать каждый документ и каждую формальность. Важнее было другое.

Судья попросила включить запись разговора в оранжерее.

Гвен сидела рядом с адвокатом.

Из динамиков прозвучал её голос:

— После третьей дозы он не проснётся.

Она вздрогнула.

Я заметил, как её собственная рука сжалась на краю стола. Наверное, до этого она слышала эти слова только внутри своей головы, как часть плана, который казался ей умным и безопасным.

Теперь их слышали все.

Хлоя сидела позади меня. Её серебряная заколка в форме листа была приколота к воротнику. Она пришла прямо из больницы: операция её матери прошла успешно, потому что Клэр помогла оплатить лечение из фонда помощи сотрудникам моего дома.

Когда запись закончилась, судья спросила:

— Подсудимая, вы хотите что-нибудь сказать?

Гвен посмотрела на меня.

— Он сам дал мне надежду.

Я не ответил.

Надежда не даёт права убивать.

Виктор заключил соглашение со следствием и признал участие в подделке документов, сокрытии переводов и подготовке отравления. Гвен получила срок за покушение на убийство, мошенничество и сговор. Я не торжествовал, когда услышал решение.

Мне просто стало тихо.

Впервые за долгое время — по-настоящему тихо.

После ареста Гвен я вернулся домой один. Её вещи исчезли из спальни за два дня. Чемоданы забрали родственники, украшения изъяли, одежду вывезли.

Но в гардеробной осталась пустая полка, где раньше лежал её чёрный шёлковый шарф.

На туалетном столике осталась фотография с нашей свадьбы. Гвен улыбалась в объектив, а я смотрел на неё так, будто получил вторую жизнь.

Я не стал рвать снимок.

Просто перевернул его лицом к стене.

В кабинете на подоконнике стояла чашка с трещиной. После лаборатории её нельзя было использовать, но выбросить я тоже не смог.

Я помыл её, высушил и поставил рядом с фотографией Мэри.

Не как напоминание о страхе.

Как доказательство того, что даже разбитая вещь может пережить человека, который пытался её уничтожить.

Через три месяца я продал большой дом и переехал в небольшой кирпичный дом у озера. Там не было мраморной лестницы, охраны и длинных пустых коридоров. Зато по утрам я слышал, как соседский мальчик бросает камни в воду, а по вечерам пахло корицей из маленькой пекарни напротив.

Хлоя стала управляющей моего благотворительного фонда. Её мать восстановилась и начала снова ходить. Клэр приезжала по субботам, а Брэндон, который не пришёл на мою свадьбу, однажды всё-таки позвонил.

— Папа, — сказал он, — прости, что оставил тебя одного.

— Ты не обязан был спасать меня от каждого моего выбора.

— Но я мог хотя бы чаще спрашивать, как ты.

— Теперь спрашивай.

Он так и сделал.

По воскресеньям ко мне приезжала семилетняя внучка Эмма. Она рисовала на кухонном столе, размазывая по бумаге зелёную краску, и однажды спросила:

— Дедушка, почему ты больше не живёшь в том большом доме?

Я поставил перед ней тарелку с печеньем.

— Потому что маленький дом иногда бывает добрее большого.

Эмма подумала и нарисовала озеро, дом и четырёх людей, держащихся за руки.

— Здесь ты не один, — сказала она.

Я отвернулся к окну, чтобы она не увидела моих слёз.

Наступил первый снег.

Он лёг на перила тонким белым слоем, и я долго стоял на крыльце с чашкой кофе. В новом доме у меня была другая посуда, простая и крепкая. Но фарфоровая чашка с трещиной стояла в кабинете на полке рядом с ключами от сейфа.

Однажды вечером пришло сообщение с неизвестного номера.

«Я знаю, что ты думаешь обо мне. Но я всё ещё могу объяснить. Дай мне один шанс. Мы ведь были семьёй».

Я прочитал его дважды.

Потом написал:

«Я больше не буду встречаться с человеком, который пытался сделать мою смерть удобной для себя».

Ответ пришёл через минуту.

«Ты пожалеешь, что отвернулся».

Я удалил сообщение и выключил телефон.

Раньше я обязательно позвонил бы адвокату, детям или Виктору. Раньше я пытался бы понять, что чувствует Гвен, и найти оправдание тому, что не имело оправдания.

Теперь я просто заварил чай.

Хлоя вошла на кухню, стряхивая снег с рукавов.

— Вы снова оставили чашку у окна, господин Франклин.

— Теперь я сам решаю, где ей стоять.

Она улыбнулась.

— Это уже прогресс.

Мы засмеялись. Тихо. Без страха.

Позже я зашёл в кабинет и взял фарфоровую чашку с полки. Трещина у ручки была заметна при свете лампы. Я провёл по ней пальцем, вспомнив Мэри, Хлою, ночную дверь и голос, который успел предупредить меня за секунду до беды.

Я налил в чашку чай и поставил её на подоконник.

За стеклом падал снег.

Внутри было тепло.

Чашка больше не дрожала.