Я женился на женщине на тридцать восемь лет моложе, но после слов служанки её улыбка исчезла

В тот вечер моя домработница вошла в кабинет с лицом человека, который только что увидел собственную смерть в чужих глазах.

Меня зовут Франклин Стерлинг, мне семьдесят четыре года, и до той ночи я считал самым страшным в своей жизни одиночество.

Теперь я знаю: одиночество хотя бы не подсыпает тебе что-то в чай.

Хлоя закрыла дверь, прижала к груди полотенце и несколько секунд не могла заговорить. На её большом пальце дрожала тонкая серебряная заколка в форме листа — единственная дорогая вещь, которую она носила, потому что когда-то принадлежала её матери.

— Господин Франклин, — прошептала она. — Пожалуйста, выслушайте меня до конца.

Я поднялся из-за стола.

— Что случилось? Твоя мама снова в больнице?

— Нет. То есть да, но дело не в этом. Если вы сейчас не поверите мне, утром может быть уже поздно.

У меня пересохло во рту. Ещё час назад я сидел в той же комнате и подписывал счета, а моя жена Гвен принесла мне чашку ромашкового чая. Она улыбнулась, поцеловала меня в висок и сказала, что хочет, чтобы я хорошо спал.

Я сделал два глотка.

Потом оставил чашку на подоконнике, потому что позвонила дочь.

— Что ты слышала? — спросил я.

Хлоя посмотрела на дверь.

— Я убирала гостиную после ужина. Миссис Гвен думала, что я ушла. Она разговаривала с мужчиной в оранжерее.

— С кем?

— С господином Виктором Хейлом. Тем самым вашим финансовым консультантом.

Я почувствовал, как холод медленно поднимается от ладоней к плечам. Виктор работал со мной почти десять лет. Он знал все мои счета, доверенности и названия компаний. После смерти моей первой жены Мэри именно он помог мне привести дела в порядок.

— О чём они говорили?

Хлоя сглотнула.

— О вас.

Восемь лет назад я похоронил Мэри после почти пятидесяти лет брака. После неё остались дом, несколько предприятий, акции и тишина, которая каждое утро начиналась раньше будильника. Когда я встретил Гвен на благотворительном вечере, она смеялась моим старым историям так, будто они были удивительными.

Ей было тридцать шесть.

Через полгода мы поженились.

Моя дочь Клэр сказала:

— Папа, ты едва её знаешь.

Сын Брэндон отказался прийти на свадьбу.

Я обиделся. Мне казалось, что дети просто не хотят видеть меня счастливым.

Первый год Гвен была нежной. Потом начала шутить о моей памяти, походке и друзьях.

— Франклину нужно объяснять всё трижды, — говорила она при гостях.

Я улыбался вместе со всеми.

Но после её насмешек долго смотрел на себя в зеркало.

С Хлоей Гвен обращалась ещё хуже. Девушка работала с утра до вечера, собирая деньги на операцию матери, а жена однажды при гостях сказала:

— Тебе пора купить одежду на размер больше. В этом платье ты выглядишь так, будто просишь милостыню.

Хлоя опустила глаза.

Я ничего не сказал.

И теперь этот позор вернулся ко мне, стоя напротив в моём кабинете.

— Что именно ты услышала? — спросил я.

— Миссис Гвен сказала, что после завтрашнего завтрака вы подпишете бумаги. А если не подпишете, она всё равно добьётся своего.

— Какого своего?

Хлоя достала из кармана маленький диктофон, но не включила его. Её пальцы сжали корпус так сильно, что побелели костяшки.

— Там было ещё кое-что. Она сказала, что вы не доживёте до конца недели, если начнёте задавать вопросы.

Я отшатнулся.

В коридоре скрипнула половица.

Хлоя мгновенно погасила свет и прижала палец к губам. За дверью послышались мягкие шаги Гвен. Потом её голос:

— Франклин? Ты ещё не спишь?

Я смотрел на ручку двери, а Хлоя прятала диктофон под полотенце.

Ручка медленно повернулась. Гвен входила. И в ту же секунду Хлоя протянула мне папку, которую до этого держала за спиной, а я увидел, как на первой странице проступает знакомая печать моей юридической фирмы…

ЧАСТЬ 2

…Я схватил папку, а Хлоя отступила к книжному шкафу. Дверь открылась, и Гвен вошла с подносом, на котором стоял свежий чай.

На подносе лежала моя любимая фарфоровая чашка с трещиной у ручки. Я сам случайно разбил её много лет назад, а Мэри настояла, чтобы мы не выбрасывали её. Гвен обычно терпеть её не могла.

— Что здесь происходит? — спросила она.

— Хлоя принесла счета, — ответил я.

— В одиннадцать ночи?

— У неё были вопросы.

Гвен посмотрела на домработницу. В её улыбке не осталось ни капли тепла.

— Тогда пусть задаёт их утром. Сейчас она может идти.

Хлоя не двинулась.

— Я сказал, что она останется, — произнёс я.

Гвен медленно повернула голову ко мне.

— Ты плохо себя чувствуешь?

— Вполне.

— У тебя дрожат руки.

Я посмотрел вниз. Руки действительно дрожали, но не от болезни. Я боялся, что жена заметит, как сильно я пытаюсь не выдать себя.

— Просто устал, — сказал я.

Гвен поставила поднос на стол.

— Выпей чай. Ты весь день нервничал.

Внутри меня что-то сжалось. Я вспомнил слова Хлои: «Может быть уже поздно». Смотрел на пар, поднимающийся над чашкой, и впервые за год почувствовал к собственной жене не обиду, а настоящий страх.

— Позже, — ответил я.

— Сейчас.

— Я сказал, позже.

На несколько секунд в кабинете стало тихо. Затем Гвен улыбнулась, но её глаза остались холодными.

— Конечно, дорогой. Ты всегда был упрямым.

Она вышла, закрыв дверь слишком аккуратно.

Только после этого Хлоя выдохнула.

— Она знает, что я что-то заметила.

— Что на диктофоне?

— Не вся беседа. Я включила его, когда услышала ваше имя. Но там есть конец разговора.

Она нажала кнопку.

Из крошечного динамика донёсся голос Виктора:

— Завтра он подпишет доверенность. После этого всё будет под контролем.

Гвен ответила:

— А если он не подпишет?

— Тогда врач подтвердит, что он уже не способен принимать решения.

— Он слишком осторожен.

— Не после третьей дозы. К концу недели он будет выглядеть так, будто сердце просто не выдержало.

Запись оборвалась.

Я сел. Кожаное кресло тихо скрипнуло подо мной.

— Третьей дозы чего? — спросил я.

— Я не знаю. Но последние две недели после вечернего чая вам становилось плохо.

Я вспомнил головокружение в столовой, провалы памяти, странный металлический привкус во рту. Гвен говорила, что это возраст. Я верил ей, потому что очень хотел верить.

— Почему ты не пошла в полицию?

Хлоя опустила взгляд.

— Потому что у меня мать в больнице. Если меня уволят, ей не сделают операцию. А миссис Гвен сказала, что уничтожит мою репутацию и обвинит меня в краже.

Я встал и достал телефон.

— Я позвоню Клэр.

— Нет, — резко остановила меня Хлоя. — Если у них есть доступ к вашим счетам, у них может быть доступ и к телефону. Нам нужно доказательство, которое они не смогут стереть.

В этот момент в коридоре снова послышались шаги. На этот раз тяжёлые. Мужские.

Виктор вошёл без стука, держа под мышкой чёрную папку.

— Франклин, нам необходимо поговорить, — сказал он.

— В такое время?

— Именно в такое. Утром вы можете уже не захотеть слушать.

Хлоя побледнела.

Виктор положил папку на мой стол.

— Здесь документы о передаче управления вашими активами. Подпишите их сейчас, и все будут спокойны.

— Кто все?

— Ваша жена. Ваши дети. Ваши врачи.

— Мои врачи ничего не просили.

Виктор наклонился ближе.

— Вам следует перестать подозревать людей, которые заботятся о вас.

В его манжете блеснула серебряная запонка. На ней был выгравирован маленький сокол — тот же знак, который я видел на конверте от нотариуса три месяца назад.

Я притронулся к папке, но не открыл её.

— Хорошо, — сказал я. — Принесите мне ручку.

Гвен появилась в дверях. Виктор посмотрел на неё, и между ними промелькнуло понимание.

Я медленно протянул руку к застёжке папки. Хлоя едва заметно покачала головой, а Гвен прошептала:

— Подпиши, Франклин. Или завтра я покажу всем, насколько ты действительно не в себе…

ЧАСТЬ 3

…Я не открыл папку. Вместо этого поднял глаза на Гвен и улыбнулся так спокойно, как только мог.

— Завтра, — сказал я. — Сегодня я слишком устал.

Виктор сжал губы.

— Вы не понимаете последствий.

— Зато понимаю, что человек, которому нечего скрывать, не приходит ночью с доверенностью.

Гвен шагнула ко мне, но Хлоя встала между нами. Маленькая серебряная заколка в форме листа выскользнула из её волос и упала на ковёр.

— Отойдите от него, — сказала она.

Гвен рассмеялась.

— Ты решила стать героиней? Тебя завтра здесь не будет.

— Завтра вы будете говорить это уже не мне.

Хлоя достала телефон и нажала на экран. На стене кабинета загорелось изображение с камеры. Это была запись из оранжереи, снятая двумя вечерами раньше. Виктор стоял у стола, а Гвен держала маленький флакон с белой крышкой.

— Ты установила камеры? — прошипела Гвен.

— Камеры поставил я, — ответил я.

Я включил вторую запись. Разговор зазвучал из колонок, и теперь голос Гвен невозможно было перепутать ни с чьим.

— После третьей дозы он не проснётся, — говорила она. — Врач запишет остановку сердца.

— А если дети потребуют расследования? — спрашивал Виктор.

— Они поверят в его слабоумие. Я уже собрала достаточно историй.

В кабинете стало так тихо, что я услышал, как на кухне капает вода из крана.

Гвен побледнела.

— Это подделка.

— На записи дата, время и изображение с внутренней камеры, — сказал я. — А в сейфе лежит флакон, который ты прятала в коробке с ёлочными украшениями.

— Франклин, ты не понимаешь…

— Нет. Теперь я понимаю всё.

Виктор бросился к ноутбуку, но я уже нажал кнопку блокировки. Ещё месяц назад я нанял независимого аудитора, потому что заметил переводы со счёта компании на счета двух фирм, зарегистрированных в один день. Эти фирмы принадлежали Виктору и его брату.

Хлоя достала из папки распечатки.

— Здесь переводы, доверенности и переписка. А это заключение лаборатории по остаткам вещества в чашке.

Она положила на стол фотографию фарфоровой чашки с трещиной у ручки.

— В ней нашли следы лекарства, которое нельзя принимать вместе с вашими таблетками от давления.

Я посмотрел на чашку и вспомнил Мэри. Когда-то она говорила, что трещины не делают вещь бесполезной. Иногда они просто доказывают, что вещь пережила падение.

— Вы хотели, чтобы я умер, — произнёс я.

Гвен закрыла лицо ладонями.

— Я хотела, чтобы ты перестал держать меня в страхе.

— Я никогда тебя не запирал.

— Ты держал меня рядом с собой деньгами!

— Ты вышла за меня ради денег?

Она подняла глаза. В них не было раскаяния.

— Я вышла за тебя, потому что ты обещал мне жизнь. А потом решил, что достаточно просто стареть рядом со мной.

Виктор резко повернулся к ней.

— Замолчи. Ты всё портишь.

Именно эта фраза стала последней. Хлоя записала её тоже.

Я позвонил Клэр. Через двадцать минут она приехала с адвокатом и двумя сотрудниками полиции. Гвен попыталась сказать, что я болен и не отвечаю за себя, но полицейский включил запись, и её собственные слова повисли в комнате.

Когда на её запястьях защёлкнулись наручники, она посмотрела на меня.

— Ты всё равно останешься один.

Я хотел ответить, но телефон Виктора зазвонил. Он взглянул на экран и замер.

— Кто звонит? — спросила Клэр.

Виктор медленно поднял трубку. На другом конце была его дочь, работавшая в клинике, где хранились мои медицинские документы.

Он включил громкую связь.

— Папа, приезжай немедленно, — сказала она. — Мы нашли ещё одну папку. Там имя человека, который всё это начал…