Мою домработницу избили за герб на форме, но после её слов Марко перестал улыбаться

В тот момент, когда Марко внёс Эмму в мой особняк, на белом мраморе осталась кровавая полоса длиной почти в три метра.

Было двенадцать сорок семь ночи. Дождь бил по высоким окнам так яростно, будто кто-то снаружи пытался ворваться вместе с ветром. Марко держал Эмму на руках, прижимая её к груди, и вода стекала с её волос на дорогой ковёр.

Она была без сознания.

Разорванная форма прилипла к телу, а вышитый на кармане герб моей семьи превратился в тёмную, пропитанную кровью тряпку.

— Положи её сюда, — приказал я, указывая на мраморный пол.

— Осторожно, Доминик, у неё может быть повреждён позвоночник, — сказал доктор Риччи, уже опускаясь рядом.

Лючия стояла у лестницы, прижав ладони ко рту. На её пальце дрожал тонкий золотой перстень, который она никогда не снимала после смерти нашей матери.

Я опустился на колени возле Эммы и впервые за много лет почувствовал, что не могу заставить руки не дрожать. Она четырнадцать месяцев работала в моём доме. Приходила раньше всех, уходила позже всех, складывала полотенца так аккуратно, словно от этого зависела чья-то жизнь.

Она почти не разговаривала.

И именно это однажды насторожило Лючию.

— Эмма, вы сегодня ели? — спросила сестра утром, когда кухонные часы показывали без десяти семь.

Эмма застегнула манжету своей формы. На ткани тускло блеснула серебряная вышивка.

— Выпью кофе на работе.

— Это не еда.

— Мне нужно успеть на вторую смену.

Лючия поставила перед ней тарелку с омлетом.

— Вы можете остаться. Я сама поговорю с братом.

Эмма улыбнулась, но в этой улыбке было больше усталости, чем благодарности.

— Мне нужны чаевые.

Тогда Лючия узнала, что мать Эммы умирает от рака, а её девятнадцатилетний брат после аварии лишился обеих ног. Эмма убирала мой дом, работала в прачечной и по вечерам мыла столы в маленьком кафе на Девятой улице.

Она отправляла домой почти всё, что зарабатывала.

В тот вечер она ушла в двадцать три десять. Через четыре квартала от дома двое мужчин вышли из переулка. Сначала потребовали телефон и кошелёк. Эмма отдала всё сразу.

Но один из них заметил герб.

— Ты работаешь на Кастеллано?

— Я убираю его дом, — ответила она. — Больше ничего.

— Как тебя зовут?

— Эмма.

Мужчина посмотрел на напарника и усмехнулся.

— Колову это понравится.

После этого они уже не собирались её отпускать.

Доктор Риччи разрезал рукав формы. Под ним быстро наливался чёрный синяк.

— Эмма, вы меня слышите? — спросил он.

Её ресницы дрогнули.

Я наклонился ближе.

— Эмма, кто это сделал?

Она с трудом вдохнула. Из уголка её разбитых губ выступила кровь.

— У одного… змея… на запястье.

Марко замер.

— На каком запястье?

— На правом.

Я почувствовал, как внутри меня опускается холодная тяжесть. В Нью-Йорке был только один человек из окружения Колова с татуировкой змеи на правой руке.

— Он назвал имя? — спросил я.

Эмма открыла глаза. В них был страх, но не за себя.

— Колов.

Лючия всхлипнула.

Марко медленно поднялся, сжимая кулаки.

— Босс, они знали, где она работает.

Я посмотрел на кровь, растекавшуюся по мрамору.

Это не было ограблением.

Эмму выбрали специально.

За окнами гремел гром. Где-то в городе люди Коловa, вероятно, ждали, когда я испугаюсь и начну отступать.

— Что прикажете делать? — тихо спросил Марко.

Я поднялся и подошёл к письменному столу. В нижнем ящике лежала папка, которую я не открывал семь лет. На её обложке сохранился старый след от сургучной печати моего отца.

Я положил ладонь на ручку ящика, а за моей спиной доктор вдруг сказал:

— Доминик, у Эммы в руке что-то зажато…

ЧАСТЬ 2

— Доминик, у Эммы в руке что-то зажато…

Доктор осторожно разжал её пальцы. Между окровавленными ногтями оказался маленький латунный жетон, испачканный грязью. На одной стороне виднелась цифра семь, на другой — выцарапанная буква «К».

Марко наклонился к нему.

— Это не жетон от метро.

— Я знаю, — ответил я.

В семь лет я видел такой же знак на связке ключей у человека, который работал на моего отца. Тогда я ещё не понимал, что означала эта цифра. В нашем мире ею помечали тайные склады, куда привозили деньги, оружие и людей, которых не хотели показывать полиции.

Но этот жетон должен был исчезнуть вместе с моим отцом.

— Откуда он у неё? — спросила Лючия.

Эмма снова застонала. Доктор велел всем отойти, но она неожиданно ухватила меня за рукав.

— Не… не идите… в седьмой…

— В седьмой что?

Её пальцы ослабли.

— Они сказали… что вы всё равно придёте.

Доктор ввёл ей успокоительное, и через несколько секунд Эмма провалилась в тяжёлый сон.

В час двадцать её увезли в частную клинику. Лючия поехала вместе с ней, а я остался в кабинете. На ковре ещё темнели следы дождя, а на подлокотнике кресла лежала оторванная серебряная нить с её формы.

Я поднял её и сжал в кулаке.

— Подними записи с улиц, — сказал я Марко.

— Уже поднимаю.

— И найди мужчину со змеёй.

— Если это тот, о ком я думаю, он исчезнет до рассвета.

— Тогда не ищи его там, где он прячется. Ищи там, где он уверен, что его никто не тронет.

В два часа ночи мы сидели в комнате наблюдения над гаражом. На стене мерцали изображения с камер: мокрые улицы, размытые фары, прохожие под зонтами. Марко перематывал записи, пока не остановил кадр возле переулка.

На экране Эмма выходила из света витрины. В нескольких шагах позади неё стоял чёрный автомобиль.

— Номер закрыт грязью, — сказал Марко.

— Увеличь отражение в луже.

Он подчинился. В воде проступили три цифры и буква.

— Машина зарегистрирована на компанию «Северный причал», — произнёс Марко.

Я усмехнулся без радости.

— Эта компания принадлежит Колову.

— Значит, приказ шёл от него.

— Возможно.

Марко посмотрел на меня.

— Вы сомневаетесь?

— Колов не стал бы оставлять жетон. Он любит угрозы, но не любит доказательства.

В четыре утра мне позвонила Лючия из клиники. Я ответил сразу.

— Как она?

— Перелом ребра, сотрясение, глубокая рана над глазом. Врач говорит, что она выкарабкается, если не будет осложнений.

Я закрыл глаза.

— Она что-нибудь ещё сказала?

На другом конце повисла пауза.

— Спросила, не сердитесь ли вы на неё.

— За что?

— Она сказала, что украла у них кое-что, чтобы спасти брата.

Внутри меня что-то резко повернулось.

— Что именно?

— Я не знаю. Она снова потеряла сознание.

Через двадцать минут Лючия прислала мне фотографию: Эмма спала под белым покрывалом, а рядом на столике стоял её разбитый телефон. Из треснувшего чехла выглядывал край бумаги.

Марко достал из шкафа увеличительное стекло.

— Это не бумага, — сказал он. — Похоже на часть банковского поручения.

Я велел ему ехать в клинику. Сам поднялся в кабинет и открыл старую папку отца.

Внутри лежали счета, фотографии и один договор, подписанный за три дня до его смерти. Подпись принадлежала не отцу.

Я знал этот почерк.

Его оставил мой дядя Стефано, человек, который исчез после похорон и годами уверял меня, что никогда не вмешивался в дела семьи.

На последней странице был указан склад номер семь.

В этот момент дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял пожилой водитель моего отца, Ренато, которого я не видел с детства.

Он держал в руке мокрую шляпу.

— Я слышал, что девочку избили, — сказал он.

— Кто вам рассказал?

Ренато посмотрел на папку.

— Тот, кто приказал ударить её. Но вы ищете не того человека, Доминик. Колов только передал приказ.

— А кто отдал его?

Старик вынул из кармана сложенный лист и положил его на стол.

— Человек, чьё имя вы сами вычеркнули из семейного архива.

Я развернул лист, но в ту же секунду в коридоре зазвонил телефон. Марко ответил, побледнел и протянул мне трубку.

— Это из клиники. Эмма пришла в себя и требует поговорить только с вами.

Я поднёс телефон к уху.

И услышал её хриплый голос:

— Доминик… ваш отец не погиб в той аварии…

ЧАСТЬ 3

— Доминик… ваш отец не погиб в той аварии…

Я смотрел на Ренато, пока слова Эммы будто медленно проходили сквозь стены кабинета.

— Что ты сказала?

— Он… был на складе. В седьмом.

— Кто тебе это рассказал?

Её дыхание сорвалось.

— Я видела документы. Они были в шкафчике у Коловa. Он хранил их там, потому что думал, что никто из прислуги не умеет читать старые печати.

Ренато опустил голову.

Марко включил громкую связь.

— Эмма, что ещё было в шкафчике? — спросил я.

— Счета. Переводы. И фотография… вашего отца рядом с человеком, которого я видела в переулке.

— Со змеёй на руке?

— Да. Его зовут Павел Драгич. Он работал на вашего дядю Стефано.

Я почувствовал, как пол под ногами становится ненадёжным.

Семь лет я считал, что мой отец погиб в автомобильной аварии, а Стефано сбежал, испугавшись расправы. Но Ренато стоял передо мной, сжимая мокрую шляпу, и выглядел так, будто семь лет ждал именно этого разговора.

— Говорите, — сказал я.

— Ваш отец собирался передать счета властям, — произнёс Ренато. — Он узнал, что Стефано выводит деньги из семейных компаний и продаёт маршруты перевозок Колoву. В ночь аварии отец поехал на склад номер семь за доказательствами.

— И вы были там.

— Я привёз его.

— Почему вы молчали?

Старик поднял глаза.

— Потому что Стефано держал у себя мою дочь. Он сказал, что если я заговорю, она исчезнет. Я трусил, Доминик. И за мою трусость ваш отец заплатил жизнью.

В клинике Эмма слабо произнесла:

— Он не умер там.

Я сжал телефон.

— Что ты видела?

— В шкафчике лежала медицинская карточка. На имя Антонио Кастеллано. Дата — через два года после аварии.

Марко выругался.

— Значит, он был жив.

— Недолго, — сказала Эмма. — Последняя запись о нём из лечебницы в Квинсе. Потом ничего.

Я заставил себя дышать.

— Эмма, как ты получила эти документы?

— Я убирала кабинет Коловa после закрытого ужина. Он оставил шкафчик открытым. Я увидела фамилию Кастеллано и сфотографировала несколько страниц. Хотела продать их, чтобы оплатить операцию брату.

— А потом?

— Павел заметил пропажу. Он спросил, кому я отправила фотографии. Я сказала, что никому. Он не поверил.

Лючия, стоявшая рядом со мной, закрыла лицо ладонью.

— Она спасла нас, — прошептала она.

— Нет, — ответила Эмма. — Я просто хотела, чтобы мой брат снова смог жить.

В кабинете повисла тяжёлая тишина.

Я посмотрел на лист, который принёс Ренато. Внизу стояла подпись Стефано, а рядом — печать лечебницы. Документ подтверждал перевод моего отца под чужим именем. Стефано не просто скрывал его смерть. Он держал его в закрытой клинике, пока тот не умер от осложнений после аварии.

Колов бил Эмму не ради предупреждения.

Он хотел уничтожить последние доказательства, пока никто не связал его с Стефано.

— Где сейчас Стефано? — спросил я.

Ренато ответил не сразу.

— В городе. Он завтра выступает на собрании акционеров вашей строительной компании.

Я резко повернулся к Марко.

— Подготовь документы. Все переводы, счета, свидетельство Ренато.

— А Колов?

Телефон в моей руке зазвонил. Номер был неизвестен.

— Доминик Кастеллано? — спросил мужской голос. — Если вы покажете документы завтра, ваша сестра не доживёт до утра.

Лючия побледнела.

Я посмотрел на неё. В этот момент с улицы донёсся визг шин, а охранная сигнализация клиники завыла так резко, что Эмма закричала.

Марко бросился к двери.

На экране его телефона появилась короткая фотография: Лючия, стоящая у окна палаты, и человек со змеёй на запястье прямо за её спиной.

Под снимком было написано: «Склад семь. Один. До рассвета»…