ЧАСТЬ 4 — Моя мать избивала беременную жену, пока сестра вскрывала сейф, но после одного звонка её улыбка исчезла

 

ЧАСТЬ 4

Я не стал спорить в больничном коридоре.

Спорить было некогда.

— Роуэн, заморозьте все счета Коррин и Слоун, — сказал я. — И немедленно созывайте совет директоров.

— Уже отправляю распоряжения.

— А Восс?

— Его пустят в офис только до тех пор, пока он не поймёт, что входит туда последним свободным человеком.

Я не улыбнулся. Мне было не до улыбки.

Через семь минут мой телефон начал вибрировать без остановки. Звонили директора, бухгалтеры, охрана, нотариус и люди, которые ещё вчера считали меня недоступным руководителем, а сегодня хотели понять, почему в сеть попала вырванная из контекста запись.

На экране появилось сообщение от Слоун: «Ты всё разрушишь. Мы семья».

Я прочитал его дважды.

Потом убрал телефон в карман.

Алора спала под действием лекарств. Её лицо было бледным, но дыхание стало ровным. На тумбочке лежала коробка с первым снимком ребёнка. Крышка треснула, угол фотографии помялся, однако изображение маленькой белой точки на снимке уцелело.

Я вызвал охрану больницы и поехал в главный офис.

В шесть сорок утра здание уже гудело, словно улей, в который бросили камень. У входа стояли журналисты. Кто-то кричал вопросы о мошенничестве, кто-то снимал меня на телефон.

Внутри меня встретил Восс.

Он стоял за моим столом в кабинете, держа в руке папку с поддельной доверенностью.

— Ты опоздал, Тейн, — сказал он. — Совет уже собран.

— Выйди из моего кабинета.

— Это больше не твой кабинет.

На стеклянной стене отражалось его лицо — гладкое, самоуверенное, почти спокойное. Но пальцы, сжимавшие папку, дрожали.

Роуэн вошёл следом за мной и положил на стол планшет.

— Прежде чем совет проголосует, мы покажем запись.

— Запись можно подделать, — бросил Восс.

— Поэтому будет показана не только запись, — ответил адвокат. — Будут представлены журналы доступа, заключение экспертизы, банковские переводы, отпечатки на поддельной печати и ваши сообщения Коррин.

Восс перестал улыбаться.

— Вы не понимаете, с кем связываетесь.

— Нет, — сказал я. — Это вы не поняли, с кем связывались.

В конференц-зале сидели семь директоров. Никто не смотрел мне в глаза. На большом экране появилась запись с камеры в кабинете Коррин.

Сначала прозвучал голос Слоун:

— После свадьбы Алора станет единственной помехой.

Потом голос Коррин:

— Заставим его выбрать семью. Он всегда выбирал нас.

Я слышал эти слова уже второй раз.

Но теперь они звучали не из памяти, а из динамиков, перед людьми, которым Восс пытался продать мою ложную вину.

Он сам попросил включить запись.

Он сам заявил, что она должна всё доказать.

И сам услышал, как Коррин обсуждает его деньги и моё уничтожение.

Восс медленно сел.

— Это не вся беседа, — прошептал он.

— Вся, которая вам нужна, — сказал Роуэн.

В этот момент дверь открылась. Вошли два следователя и представитель службы финансового контроля.

— Гаррет Восс, вы задержаны по подозрению в подделке документов, сговоре и попытке незаконного завладения активами, — произнёс старший следователь.

Восс посмотрел на меня.

— Ты не посмеешь.

— Я уже сделал всё, что должен был.

— Ты лишишься семьи.

Я вспомнил Алору на полу и её руки, закрывающие живот.

— Семья не ломает сейф над головой беременной женщины.

Восс замолчал.

Коррин и Слоун задержали через час. Слоун плакала и просила дать ей позвонить. Коррин кричала, что я неблагодарный сын.

Я не приехал.

Адвокат потом рассказал, что мать пыталась обвинить меня в постановке нападения, но запись, камеры, отпечатки и найденные документы разрушили каждую её версию. Суд назначил им наказание, а Восс потерял компанию, деньги и право заниматься финансовыми сделками.

Я не чувствовал радости.

Только усталость.

Самым тяжёлым оказался не день задержания, а вечер, когда я вернулся домой один.

В спальне лежал перевёрнутый матрас. На белом ковре темнело пятно, которое не удалось отмыть с первого раза. Возле стены валялась сломанная коробка с фотографией ребёнка.

Я поднял её.

Потом заметил на тумбочке латунный маяк.

Он лежал там, куда я бросил ключи перед тем, как войти в комнату. Маленькая фигурка была поцарапана, но не сломалась.

Алора вернулась через пять дней.

Врач разрешил ей отдыхать дома, если мы установим охрану и исключим любые разговоры с родственниками. Я сам перенёс её вещи в комнату на первом этаже, поставил возле кровати увлажнитель и научился готовить простую еду, от запаха которой её не тошнило.

Первые ночи она просыпалась от каждого шума.

Я тоже.

Мы не обсуждали мать за завтраком. Не произносили имя Слоун, когда рядом лежала коробка с детскими снимками. Нам хватало тишины и осторожных движений.

Через три месяца родилась наша дочь.

Мы назвали её Мира.

В день выписки шёл первый снег. Крошечные хлопья таяли на стекле машины, а Алора держала ребёнка у груди и смеялась так тихо, будто боялась спугнуть счастье.

— Она похожа на тебя, — сказала она.

— Надеюсь, характер у неё твой.

— Тогда ты будешь в безопасности.

Я впервые за долгое время рассмеялся.

Мы переехали в небольшой дом в другом городе. Я оставил за собой должность, но перестроил работу: теперь три вечера в неделю закрывал ноутбук до шести. Вместо совещаний после полуночи я собирал кроватку. Вместо переводов матери проверял, не закончилась ли детская смесь.

Мира росла быстро.

В семь месяцев она научилась хвататься за всё блестящее. Однажды потянулась к моим ключам и сжала латунный маяк пухлым кулачком.

Алора увидела это и замерла.

— Ты ведь всё ещё носишь его.

— Теперь он нужен не мне.

— Почему?

Я посмотрел на дочь.

— Потому что дорогу домой мы нашли вместе.

Через восемь месяцев пришло письмо от Коррин.

В нём было всего несколько строк: «Я твоя мать. Ты обязан хотя бы выслушать меня. Мы можем начать заново».

Я положил письмо на стол.

Алора не спросила, что я собираюсь делать. Она знала.

Я ответил одной фразой: «Я больше не буду спасать вас от последствий ваших решений».

Потом удалил номер.

В тот вечер Мира нарисовала на листе кривой жёлтый круг и несколько линий вокруг него. Она называла это маяком. Я прикрепил рисунок к холодильнику рядом с расписанием прививок.

За окном шёл снег.

Алора читала дочери книжку, иногда останавливаясь, чтобы поцеловать её в макушку. Я стоял у двери и слушал их голоса. В кармане лежал тот самый латунный маяк — поцарапанный, тёплый от моей ладони.

Когда-то он должен был напоминать мне, как найти дорогу домой.

Теперь я знал: домой не возвращаются к тем, кто запирает тебя снаружи.

Дом — это те, кто открывает дверь.

И маленький маяк снова звякнул в моей руке.