ЧАСТЬ 4

— Склад семь. Один. До рассвета…

Я вырвал телефон из руки Марко и снова посмотрел на фотографию.

Лючия действительно стояла у окна палаты. На снимке за её плечом отражалась дверца шкафа, а в отражении виднелся Павел Драгич.

Но фотография была сделана не сейчас.

На Лючии было пальто, которое она оставила дома ещё вечером, когда поехала в клинику.

— Это старый снимок, — сказал я.

Марко понял одновременно со мной.

— Они хотят, чтобы мы поверили, будто она уже у них.

Телефон зазвонил снова.

— Кастеллано, — произнёс тот же голос. — У вас двадцать минут.

— Передай Колову, что он ошибся адресом.

— Если вы не приедете, следующей будет ваша сестра.

— Она находится в палате под охраной. А ты звонишь из машины возле моего дома.

На другом конце стало тихо.

Я подошёл к окну кабинета и посмотрел вниз. В мокром дворе стоял чёрный седан. Двигатель работал. Водитель даже не попытался спрятаться.

— Марко, перекрой ворота. Никого не трогай. Пусть машина уедет.

— А склад?

— Мы поедем туда не одни.

Ренато шагнул вперёд.

— Я знаю вход, которого нет на планах.

— Вы остаётесь здесь.

— Я молчал семь лет. Больше не буду.

Его голос дрожал, но ноги стояли твёрдо.

В клинику мы добрались за девять минут. Эмма лежала под капельницей, с повязкой над глазом и металлической шиной на ребре. Лючия сидела рядом и держала её за руку.

— Вы не поедете, — сказал я.

Эмма с трудом приоткрыла глаза.

— Поеду.

— Ты едва дышишь.

— Но я знаю, где шкафчик.

Лючия резко поднялась.

— Доминик, она не может участвовать в этом.

— Я знаю.

— Тогда почему вы смотрите на неё так, будто уже решили?

Эмма сжала её пальцы.

— Если Колов поймёт, что документы у вас, он сбежит. Но если увидит меня, решит, что я привела вас к ним.

Я отвернулся.

Мне не нравился этот план. Он пах тем же безумием, которое семь лет назад отправило моего отца в ловушку.

— Ты останешься в машине, — сказал я. — Внутрь не войдёшь.

— Я согласна.

— И если станет опасно, уедешь.

— Нет.

Её ответ прозвучал спокойно.

— Эмма.

— Я не ушла, когда они били меня. Не потому, что я смелая. Просто знала: если отдамся страху, мама не получит лекарство, а брат останется один. Я поеду.

Я ничего не сказал.

Через сорок минут мы остановились у заброшенного речного терминала. Склад семь стоял за ржавыми цистернами, под крышей, с которой капала вода. В воздухе пахло мазутом и мокрым деревом.

Ренато открыл спрятанную за бетонной плитой металлическую дверь.

— Ваш отец вошёл сюда в двадцать три сорок, — сказал он. — Я ждал снаружи. Через десять минут появился Стефано.

— Почему вы не помогли ему?

— Драгич приставил пистолет к голове моей дочери по телефону. Я услышал выстрел внутри и уехал.

Мы вошли.

В дальнем помещении горела одна лампа. Под ней стояли Стефано, Колов и Павел Драгич. Стефано постарел, но я узнал его сразу: тот же прямой подбородок, те же часы с треснувшим стеклом.

Колов улыбался.

— Доминик. Ты всё-таки пришёл.

— Ты избил Эмму.

— Я хотел, чтобы ты вспомнил, кто ты есть.

— Ты перепутал меня с тем, кого боялся мой отец.

Стефано медленно поставил чашку на ящик.

— Антонио всегда был слишком мягким. Он думал, что деньги могут очистить семью.

— Ты запер его в лечебнице.

— Он был ранен. Я пытался защитить его.

Ренато шагнул под лампу.

— Ложь.

Стефано вздрогнул.

— Ты?

— Я видел, как ты подписал перевод. Видел, как Драгич увёз его. И слышал, как ты сказал, что он не должен пережить зиму.

Колов повернулся к Стефано.

— Ты говорил, что старик всё забыл.

— Он ничего не докажет.

— А подпись? — спросил я.

Я достал папку и бросил её на ящик. Документы разлетелись по мокрому бетону.

Стефано побледнел.

— Где ты это взял?

— У человека, которого ты пытался запугать. И у женщины, которую твой сообщник чуть не убил.

Павел рванулся к пистолету, но Марко ударил его металлической трубой по руке. Оружие звякнуло о пол.

Колов отступил.

— Ты думаешь, эти бумаги всё изменят?

— Нет. Их изменит твоя ошибка.

Я поднял один лист.

— Ты приказал избить Эмму, потому что она нашла счета. Но она передала копии не мне.

Колов нахмурился.

— Кому?

— Твоему бухгалтеру Илье Воронцову.

Стефано резко повернулся к Колову.

— Ты говорил, что Воронцов на твоей стороне.

— Он был на моей стороне, пока не понял, что его собираются сделать единственным виновным.

В этот момент за металлическими воротами раздались шаги. Илья вошёл в склад вместе с двумя сотрудниками финансового отдела и положил на стол папку с печатью компании.

— Я передал все счета в совет директоров час назад, — сказал он. — Завтра собрание состоится без вас.

Стефано смотрел на него, будто не узнавал.

— Ты предатель.

— Нет. Я просто не хочу исчезнуть вместе с вашей ложью.

Колов бросился к выходу. Марко перехватил его, но я остановил его жестом.

— Пусть бежит.

Марко удивлённо посмотрел на меня.

— Доминик?

— Он уже потерял то, ради чего всё это устроил.

На улице у ворот стояли люди из совета компании. Они видели документы, слышали признания и ждали не приказа, а решения. Колов хотел забрать строительные контракты и деньги Стефано. Теперь его имя было связано с нападением, подделкой счетов и исчезновением средств.

Стефано медленно сел на ящик.

— Чего ты хочешь? — спросил он.

— Чтобы ты подписал передачу всех счетов семье моего отца.

— Ты не получишь ни цента.

— Я знаю.

Он поднял глаза.

— Тогда зачем?

— Деньги пойдут на лечение людей, которых ты использовал. Первой будет мать Эммы. Затем операция её брату.

Эмма, несмотря на боль, вышла из машины и остановилась у входа.

— Нет, — сказала она.

Я повернулся.

— Эмма, тебе не нужно решать это сейчас.

— Я решу.

Она посмотрела на Стефано.

— Не платите за нас из чувства вины. Оплатите лечение тем, что украли. А если останется что-то после этого, отдайте водителям и рабочим, которым не выплатили зарплату.

Стефано усмехнулся.

— Ты думаешь, можешь указывать мне?

— Нет. Я просто говорю, что сделаю, если вы откажетесь.

— И что же?

— Расскажу всем, что вы оставили собственного племянника без правды о его отце, потому что боялись потерять счета.

Лючия подошла к ней и встала рядом.

Стефано посмотрел на нас троих. Потом на документы. Потом на Ренато.

— Ты всё равно меня уничтожишь, Доминик.

— Нет. Ты сделал это сам, когда решил, что жизнь Эммы дешевле твоей тайны.

Он подписал бумаги.

Рука у него дрожала, но подпись была разборчивой.

Павла увезли люди Марко. Колов попытался скрыться через речной причал, однако его задержали рабочие терминала, которым он не выплатил зарплату за четыре месяца. Они не били его. Просто окружили и не позволили уехать, пока не приехали представители компании и адвокаты.

Я не пошёл за ним.

Мне нужно было вернуться к Эмме.

В клинике она снова лежала под капельницей. На тумбочке рядом с её кроватью стоял латунный жетон с цифрой семь. Медсестра сказала, что Эмма попросила не выбрасывать его.

— Зачем он тебе? — спросил я.

— Чтобы помнить, где всё началось.

— Ты можешь забыть.

— А вы?

Я посмотрел на её забинтованную руку.

— Я слишком долго думал, что месть вернёт мне отца.

— Не вернёт.

— Нет. Но, возможно, его имя перестанет принадлежать тем, кто его украл.

Эмма помолчала.

— Я всё ещё буду работать у вас?

— Нет.

Она напряглась.

— Я вас чем-то разочаровала?

— Ты будешь руководить благотворительным фондом, который создаст Лючия. Никаких ночных смен, никаких уборок после полуночи.

— Я не умею руководить фондами.

— Ты нашла то, что не смогли найти мои люди. Думаю, справишься.

Она посмотрела на Лючию.

— А если я откажусь?

— Тогда я найму тебя консультантом и буду каждый день раздражать просьбами передумать, — сказала сестра.

Эмма впервые улыбнулась по-настоящему, осторожно, чтобы не потревожить разбитую губу.

Через два дня состоялось собрание акционеров. Стефано лишился должности и всех полномочий. Его счета заморозили по решению совета, а документы о лечебнице передали тем, кто мог официально восстановить историю моего отца.

Колов потерял контракты, людей и деньги. Но самым тяжёлым для него стало другое: ни один человек, которому он задолжал, больше не соглашался работать на него.

Ренато пришёл ко мне в кабинет через неделю. Он положил на стол старую связку ключей.

— Это ключ от комнаты вашего отца на складе, — сказал он. — Я забрал его в ту ночь.

Я долго смотрел на потёртый металл.

— Почему отдаёте сейчас?

— Потому что теперь вы знаете, что искать.

Я открыл ключом последний шкафчик в архиве компании. Внутри лежал конверт, который отец оставил для меня, но так и не смог передать.

В нём было всего несколько строк: «Доминик, если ты читаешь это, значит, я не успел сказать тебе, что семья — это не те, кто носит одну фамилию. Это те, кто не бросает человека на мокром бетоне».

Я перечитал письмо трижды.

Потом отнёс его Эмме.

Она сидела в кресле у окна клиники, а на коленях держала папку с будущим планом фонда. Рядом Лючия спорила с бухгалтером о стоимости оборудования для реабилитации её брата.

— Что это? — спросила Эмма.

— Последние слова моего отца.

Она прочитала их и вернула лист.

— Он бы одобрил фонд?

— Он бы спросил, почему мы так долго его создавали.

— Тогда не будем тянуть.

Я положил латунный жетон рядом с письмом.

Эмма посмотрела на цифру семь, потом на меня.

— Этот склад больше ничего не решает.

— Нет, — сказал я. — Но теперь мы решаем, что появится на его месте.

Через месяц здание терминала опечатали. На фасаде не повесили герб Кастеллано. Эмма настояла, чтобы там установили простую металлическую табличку с именами рабочих, которых обманули и бросили.

Первым в списке стояло имя Антонио Кастеллано.

Последним — имя Эммы Картер, как человека, благодаря которому документы вышли из темноты.

Она возразила, что не заслуживает такой чести.

Я ответил, что табличка нужна не для славы, а чтобы никто больше не мог сказать, будто этих людей не существовало.

В день открытия Эмма принесла латунный жетон и прикрепила его к основанию таблички. Цифра семь оказалась прямо под именем моего отца.

Я спросил, зачем она это сделала.

Она поправила треснувшую серебряную вышивку на своей форме и сказала:

— Чтобы любой, кто спросит, где началась правда, получил короткий ответ.

Я посмотрел на ржавые ворота бывшего склада, на имена под ними и на маленький жетон, блеснувший в вечернем свете.

— И какой ответ?

Эмма коснулась цифры семь.

— Там, где меня хотели заставить молчать.