ЧАСТЬ 4 — Я позвонила своему самому опасному начальнику из больницы, но после его первого вопроса охранник внезапно побледнел

ЧАСТЬ 4

— Он созвал совет директоров и объявил, что Гидеон Вейл убит…

Гидеон забрал у следователя телефон, прочитал сообщение и вернул его.

— Значит, он решил, что у него осталось достаточно времени.

— Что вы будете делать? — спросила я.

— Впервые за много лет — не торопиться.

Он повернулся к следователю.

— У вас есть ордер?

— Через семь минут будет.

— Тогда через шесть минут мы будем в моём кабинете.

Мне хотелось возразить, но ноги подкашивались даже от короткой прогулки до двери. Гидеон заметил это и протянул руку.

Я посмотрела на его ладонь.

— Если это ловушка?

— Тогда мы попадём в неё вместе.

Я взяла его за руку.

Она была тёплой. И впервые за всю ночь перестала дрожать.

У больничного входа нас ждала машина. Дождь барабанил по крыше, а красные огни скорой помощи расплывались на мокром асфальте. Томас Рид сидел на переднем сиденье, прижав к губе салфетку.

— Вы живы, — сказал он Гидеону.

— Тебя это удивляет?

— После того, что Крейн рассказал людям, да.

Гидеон сел рядом со мной.

— Ты слышал, как он объявил о моей смерти?

— Лично. Он стоял перед советом и говорил, что вы погибли на частной встрече. Уже подготовил заявление для газет.

Я почувствовала холод в груди.

— Он хотел не просто украсть деньги.

— Нет, — сказал Гидеон. — Он хотел занять моё место.

Через двадцать минут мы подъехали к башне компании. В окнах сорокового этажа горел свет. Мой этаж, который обычно пустовал после полуночи, теперь напоминал улей.

Гидеон вышел из машины.

— Оставайся здесь.

— Нет.

— Марин.

— Если он подделывал записи и использовал моё имя, я должна услышать всё сама.

Он долго смотрел на меня.

— Тогда не отходи от следователя.

В лифте пахло металлом и мокрой одеждой. Красная скрепа-якорь лежала в кармане моего пальто. Я нашла её возле больничной кушетки, когда снимала рваный рукав, и не выпускала с тех пор.

Двери открылись.

В конференц-зале Виктор стоял во главе стола. Рядом сидели семь членов совета, двое адвокатов и начальник службы безопасности. На экране за его спиной висела фотография Гидеона с чёрной полосой внизу.

— Я прошу всех сохранять спокойствие, — говорил Виктор. — Мы должны временно передать управление мне.

Дверь открылась.

Гидеон вошёл первым.

Никто не закричал. Люди просто перестали дышать.

Виктор побледнел.

— Это невозможно.

— Ты очень часто произносишь эту фразу, — ответил Гидеон.

— Ты погиб.

— Разочарован?

Виктор попятился к столу.

— Марин, он заставил тебя это сделать? Он угрожал тебе?

Я достала карту памяти.

— Нет. Он пытался заставить меня забыть.

Следователь подключила карту к экрану. В зале зазвучал голос Виктора.

«Через неделю деньги уйдут окончательно. А если Марин найдёт таблицу, подставим Вейла».

Потом прозвучал второй фрагмент.

«Девушку не трогать, пока не получим папку».

Виктор бросился к выключателю, но начальник безопасности перехватил его руку.

— Отпустите меня! — закричал Виктор. — Вы не понимаете, кто я!

— Понимаем, — сказала следователь. — Именно поэтому вы арестованы.

На его запястьях защёлкнулись наручники.

Я думала, что почувствую торжество. Но внутри было только огромное опустошение. Три года я составляла расписание Виктора, приносила ему кофе и верила, что он просто жёсткий человек с плохими манерами.

Гидеон подошёл ко мне.

— Мне жаль, что ты оказалась втянута.

— Ты знал о фондах?

— Подозревал. Но у меня не было доказательств.

— А теперь есть.

— Благодаря тебе.

Следователь забрала таблицы, записи и документы. Томас дал показания. Адвокаты Виктора один за другим отказались от дела, когда увидели, сколько материалов уже передано следствию.

Телефон Гидеона не замолкал.

Звонили директора, журналисты, люди из других городов. Он отвечал коротко:

— Я жив.

Потом отключался.

Виктор попытался вернуть контроль даже в последний момент. Из комнаты для задержанных он позвонил мне через адвоката.

— Марин, — сказал он, — ты не понимаешь, что натворила. Гидеон уничтожит тебя, когда ему станет не нужна.

Я держала трубку у уха и смотрела на свою руку. На коже остался след от больничного браслета.

— Ты говорил то же самое в машине?

Он замолчал.

— Я слышала запись, Виктор.

Впервые он услышал собственный голос со стороны. Не тот, который звучал в его голове уверенно и красиво, а настоящий: хриплый, торопливый, жалкий.

В трубке раздалось дыхание.

— Ты ничего не докажешь.

— Уже доказала.

Я положила трубку.

Через два дня я вернулась в офис забрать вещи. Было десять утра, и солнечный свет впервые за много месяцев добрался до сорокового этажа.

На моём столе лежала папка с договорами. Рядом стояла кружка, которую я купила в первый рабочий день: белая, с маленьким нарисованным маяком. В ней засохла кофейная гуща.

Я открыла ящик.

Там осталась фотография моей младшей сестры Норы, билет на поезд и запасная красная скрепа-якорь.

Я взяла фотографию, билет и скрепу. Кружку оставила.

В кабинете Гидеона было пусто. Он сидел у окна и смотрел на город.

— Ты увольняешься? — спросил он.

— Да.

— Я могу предложить тебе другую должность. Безопасность, зарплата, отдельный кабинет.

— Я не хочу больше жить по чужому расписанию.

Он кивнул.

— Понимаю.

— И я не хочу, чтобы ты спасал меня всю жизнь.

— Я не умею спасать людей наполовину.

— Тогда научись отпускать.

Он впервые не нашёл ответа.

Я ушла в конце недели.

Через месяц я переехала в Портленд и устроилась в небольшую компанию, которая занималась городскими архивами. Там никто не вставал при моём появлении и не говорил шёпотом. Начальница Лора забывала пароли, кот архивариуса спал на принтере, а по пятницам мы ели лапшу из бумажных коробок.

Я снова начала ходить пешком.

По утрам покупала кофе с корицей, хотя раньше терпеть его не могла. По вечерам звонила Норе. Она рассказывала о школе, о новых рисунках и о том, как её сын Мэтт научился писать своё имя.

Через три месяца я приехала к ним на выходные.

Мэтт сидел на полу и раскладывал цветные карандаши.

— Тётя Марин, я нарисовал тебе дом.

На бумаге стоял маленький жёлтый дом, вокруг которого росли слишком высокие деревья. Над крышей был нарисован красный круг.

— Это солнце? — спросила я.

— Нет. Это место, где никто не может тебя найти.

Я не смогла сразу ответить.

Нора села рядом и положила ладонь мне на плечо.

— Он слышал, как ты говорила по телефону после больницы.

Я обняла Мэтта.

— Теперь меня можно найти только тем, кому я сама открою дверь.

В тот вечер пошёл первый снег. Он ложился на перила балкона, на чёрные ветви и на мой старый кожаный ежедневник, который я забрала из офиса.

Внутри лежала красная скрепа в форме якоря.

Я прикрепила ею рисунок Мэтта к первой странице.

На следующий день пришло сообщение от Гидеона.

«Я продал здание на Лексингтон. Виктор признал вину. Если когда-нибудь захочешь вернуться, место для тебя останется».

Я перечитала его дважды.

Потом ответила:

«Спасибо. Но я уже дома».

Он больше не писал.

Через несколько недель я открыла новый ежедневник. В нём не было чужих встреч, секретных адресов и номеров людей, которым нельзя доверять. Только список покупок, звонок Норе и запись о том, что Мэтт обещал нарисовать мне ещё один дом.

Я долго смотрела на красную скрепу.

Когда-то она удерживала папку, из-за которой я потеряла прежнюю жизнь.

Теперь она держала детский рисунок на странице, где я сама написала своё имя.

И впервые якорь не тянул меня вниз — он показывал, куда возвращаться.