ЧАСТЬ 4 — Я нашла имя погибшей сестры под окровавленным столом хозяина, но его слова заставили меня впервые испугаться за свою жизнь

ЧАСТЬ 4

Я перезвонила в клинику через десять секунд.

Номер оказался недоступен.

— Кто звонил? — спросил Гидеон.

— Женщина из клиники Роуэна. Она сказала, что нашла ещё один документ.

— Клиника закрыта шесть лет.

Он забрал у меня телефон, проверил номер и нахмурился.

Внизу полицейские выводили Эверетта через главный холл. Он больше не улыбался. На лестнице лежала перевёрнутая фотография семьи Мерсеров, и стекло под ней хрустело под чужими ботинками.

— Гидеон, — окликнул один из полицейских, — у нас ещё один адрес. Кто-то пытался уничтожить архив в доме доктора Роуэна.

Эверетт резко повернул голову.

— Вы опоздали.

— К чему? — спросил Гидеон.

— К человеку, который уже забрал последнюю страницу.

Он произнёс это спокойно. Слишком спокойно.

Адвокат Эверетта появился через несколько минут и отказался подписывать протокол, едва увидел копии реестра.

— Я прекращаю представительство, — сказал он.

Эверетт уставился на него.

— Ты не можешь уйти.

— Могу. И ухожу.

— Я заплачу вдвое.

— Ваши деньги теперь вещественное доказательство.

Эверетт попытался вернуть себе привычную власть. Назвал фамилии, пригрозил, пообещал уничтожить всех, кто прикоснётся к его счетам. Но каждое слово записывалось.

Через час его голос зазвучал в комнате для допросов.

Гидеон настоял, чтобы я присутствовала.

Я сидела за стеклом. Передо мной стоял бумажный стакан с остывшим кофе, а рядом лежал мой латунный ключ.

На записи Эверетт говорил:

— Калеб сам выбрал смерть. Ханна отказалась сотрудничать. Девочка была случайным свидетелем, поэтому доктор стёр ей память.

Я услышала это и поняла, что он говорит не о какой-то чужой жизни.

Он говорил обо мне.

— Ты слышишь? — тихо спросил Гидеон.

Я кивнула.

На записи Эверетт продолжил:

— Её мать подписала согласие. Женщина у реки получила деньги и увезла девочку. Всё было сделано чисто.

Я резко повернулась к Гидеону.

— У меня нет матери. Она умерла, когда я была маленькой.

— Так тебе сказали.

— Кто такая женщина у реки?

Он не ответил.

На следующий день мы поехали к реке Чарльз. Утро было серым, но снег уже начал таять. Под старым каменным мостом нас ждала Маргарет.

Она держала в руках коричневую папку, перевязанную зелёной бечёвкой. Пальцы у неё дрожали.

— Я хотела рассказать всё после смерти Ханны, — сказала она.

— Но не рассказали.

— Эверетт привёз ко мне девочку ночью. Тебе было девять. Ты плакала и повторяла, что мужчина у камина убил Калеба. Ханна ещё была жива, когда меня заставили уйти.

— Почему вы сказали, что она умерла у меня на руках?

Маргарет опустила глаза.

— Потому что доктор Роуэн внушил тебе это. Он стёр последние часы, а Эверетт заставил меня повторять одну и ту же историю, пока ты не поверила.

Я смотрела на реку. Вода несла тонкие льдинки, сталкивая их с камнями.

— Кто моя мать?

Маргарет протянула папку.

Внутри была фотография молодой женщины. Я узнала её сразу, хотя видела лишь на одном выцветшем снимке в старом семейном альбоме.

Это была моя мать.

Она не умерла.

На обороте фотографии стоял адрес маленького дома в штате Мэн и дата последнего письма — две недели назад.

— Она была женщиной у реки, — прошептала я.

— Она помогла Калебу спрятать реестр. Потом Эверетт нашёл её. Она бежала, чтобы спасти тебя.

Я не плакала. Слёзы пришли позже, в машине, когда Гидеон молча включил обогреватель и положил мой латунный ключ на приборную панель.

— Ты можешь остаться в моём доме, — сказал он.

— Я не хочу быть служанкой.

— Я и не предлагаю тебе эту работу.

— Тогда что?

Он посмотрел на меня.

— Безопасность. Время. И возможность решить самой, кем быть дальше.

Я согласилась только на первые два условия.

Эверетта арестовали в тот же день. Через месяц суд предъявил ему обвинения в убийстве, подделке документов, вымогательстве и организации преступной сети. Маргарет дала показания. Доктор Роуэн исчез, но его нашли на пароме, пытавшемся покинуть страну.

Гидеон не стал защищать семейную империю.

Он передал прокурору всё.

И продал большую часть предприятий, чтобы выплатить компенсации людям, чьи имена были в реестре. Некоторые считали его героем. Он каждый раз отвечал, что просто перестал прикрывать преступление.

Я впервые увидела его без охраны в маленькой кофейне возле суда. Он сидел у окна и размешивал сахар в чашке, хотя никогда не пил сладкий кофе.

— Ты нервничаешь, — сказала я.

— Я не знаю, что говорить твоей матери.

— А я знаю. Ничего не говорить, пока она сама не захочет.

Мы нашли её через три недели.

Её звали Анна Харт. Она жила в маленьком доме возле леса и каждый вечер оставляла свет на крыльце. Когда она открыла дверь, я увидела на её запястье тот же шрам в форме полумесяца.

Она не бросилась ко мне.

Я тоже не бросилась к ней.

Мы просто стояли напротив друг друга, пока между нами шёл холодный воздух.

— Я не знала, живёшь ли ты, — сказала она.

— А я думала, что ты умерла.

— Мне сказали, что ты умерла.

Мы обе засмеялись. Потом обе заплакали.

Анна рассказала, что Ханна была моей сестрой только по отцу. Она узнала правду слишком поздно и пыталась защитить нас обеих. Калеб помог ей, а Эверетт уничтожил всё, чего не смог купить.

Но он не уничтожил память полностью.

Она возвращалась ко мне по частям: запах миндаля, щелчок механизма, белая перчатка возле камина. Теперь я знала, что память не предала меня. Она пряталась, пока я не оказалась в безопасности.

Через четыре месяца я уехала из Бостона.

Сняла небольшую квартиру в Портленде. Устроилась помощницей в архив, где пахло пылью, бумагой и горячим чаем. Я научилась просыпаться без страха, что за дверью стоят люди Эверетта.

По утрам я записывала сны. По вечерам звонила матери.

Иногда приезжал Гидеон. Он больше не носил оружие на виду. Мы ходили по набережной, спорили о книгах и молчали так, будто молчание тоже могло быть разговором.

Однажды в ноябре он привёз мне рисунок.

На нём были трое людей у дома, а над ними огромное солнце.

— Кто это нарисовал? — спросила я.

— Моя племянница. Она сказала, что у тебя должно быть нормальное окно.

Я повесила рисунок над рабочим столом.

В тот же вечер пришло письмо от Эверетта из тюрьмы. Всего одна страница.

«Ты всё равно принадлежишь этой семье. Вернись. Я могу исправить прошлое».

Я прочитала письмо дважды, потом сложила его и отправила в печь.

Гидеон стоял у двери.

— Ты не обязана отвечать.

— Я уже ответила.

— Что ты сказала?

Я посмотрела на огонь.

— Ничего. Он больше не заслуживает моих слов.

Зимой я вернулась в дом Мерсеров вместе с матерью. Там уже не было охраны и закрытых комнат. В библиотеке заменили паркет. Маятниковые часы сняли со стены и отдали в музей как доказательство.

Я всё ещё хранила латунный ключ.

Сначала думала выбросить его. Потом поняла, что он открыл не только тайник. Он открыл дверь в жизнь, которую у меня украли.

В тот вечер я положила ключ на подоконник. За стеклом падал первый снег.

Анна сидела рядом и вязала. Гидеон читал у камина. В доме впервые не было страха.

Я взяла ключ и повесила его на тонкую цепочку возле медальона.

Теперь он не открывал чужие тайны.

Он открывал моё утро.