ЧАСТЬ 4

Связь оборвалась, а я ещё несколько секунд держала телефон у уха.

— Что она сказала? — спросил Джулиан.

Я посмотрела на него.

— Что в клинике есть запись.

Он побледнел.

Не оттого, что узнал о сыне. Не оттого, что его тайна раскрылась. Он испугался именно слова «запись».

Дарси заметила это мгновенно.

— Ты знаешь, о чём речь?

— Нет.

— Тогда почему у тебя дрожат руки?

Он спрятал ладони в карманы пальто.

— Я просто устал.

Элеонора смотрела на сына так, будто впервые видела его настоящим.

— Что ты сделал, Джулиан?

— Мама, молчи.

— Я семь лет защищала тебя перед ней.

— Я сказал, молчи!

В его голосе снова прозвучала та же угроза, что утром на кухне. Но теперь я не отступила.

Дарси достала телефон.

— Я вызываю машину. Через двадцать минут мы будем в клинике.

— Ты никуда не поедешь, — сказал Джулиан.

— Это не тебе решать.

— Слоун, если ты сейчас уедешь, всё закончится плохо.

— Для кого?

Он промолчал.

Я оставила его на крыльце.

Элеонора пошла следом, но у двери остановилась.

— Ты правда не дашь мне денег на поездку?

Я посмотрела на её кремовый костюм и золотую брошь в форме листа.

— Нет.

— Даже после всего, что я для вас делала?

— Вы не делали это для нас. Вы делали это за мой счёт.

Элеонора сжала губы.

— Ты разрушила семью.

— Семью разрушает не тот, кто перестаёт платить.

Я закрыла дверь.

В клинике Мара ждала нас в маленькой комнате возле кабинета заведующей. Ей было около тридцати пяти, но лицо казалось старше. На коленях она держала мальчика в красной шапке. Ребёнок спал, обняв игрушечного кита.

— Это Ноа, — сказала Мара. — Ему шесть лет.

Я присела напротив.

— Он знает Джулиана?

— Думает, что Джулиан его знакомый. Джулиан приходил, когда нужны были деньги, и исчезал, когда Ноа спрашивал, почему другие дети называют его папой.

Дарси поставила на стол диктофон.

— Что за запись?

Мара достала карту памяти из конверта.

— Джулиан приходил сюда три недели назад. Он думал, что я сплю после процедуры. Но медсестра оставила включённую камеру наблюдения.

Я почувствовала, как внутри снова поднимается холод.

— Что он говорил?

Мара опустила глаза.

— Что если я не подпишу отказ от требований, он сообщит вам о ребёнке и скажет, что я его шантажировала. Ещё он сказал, что вы всё равно будете оплачивать лечение, потому что он убедит вас, будто это его служебные расходы.

Дарси вставила карту памяти в компьютер.

На экране появилась палата. Джулиан сидел возле кровати Мары, сжимая в руке папку.

— Подпиши, — говорил он. — Тогда я продолжу помогать.

— Ты уже украл деньги у жены.

— Она моя жена. Её деньги тоже мои.

— А если она узнает о Ноа?

Джулиан усмехнулся.

— Слоун никуда не уйдёт. Она слишком много вложила в этот брак. Такие женщины терпят до конца.

Я услышала собственное имя его голосом и поняла, почему внутри стало так тихо.

Он не просто лгал мне.

Он изучал моё терпение и превращал его в наручники.

На записи Мара сказала:

— Ты не любишь её.

— Любовь здесь ни при чём. Мне нужен порядок.

— И деньги.

— Особенно деньги.

Дарси остановила видео.

В комнате повисла тишина. Даже Ноа проснулся и прижал к себе игрушечного кита.

— Этого достаточно для суда, — сказала Дарси. — И для запретительного предписания.

— Я не хочу, чтобы он сел, — тихо сказала Мара. — Я хочу, чтобы он перестал приходить к Ноа, когда ему нужны деньги.

— Он больше не придёт, — ответила я.

Но Джулиан не собирался сдаваться.

Пока мы ехали обратно, он звонил мне восемнадцать раз. Потом начал звонить Дарси. Потом банку. К вечеру он попытался перевести остаток денег с общего счёта, но банк уже поставил блокировку.

Его адвокат позвонил мне в половине девятого.

— Госпожа Слоун, мы можем договориться без суда.

— Что предлагает ваш клиент?

— Он признает часть расходов и оставит вам дом, если вы откажетесь от финансовых претензий.

— Дом и так мой.

На другом конце провода стало тихо.

— Тогда он просит сохранить ему репутацию.

— Он мог подумать об этом до того, как записал себя.

Через час адвокат Джулиана отказался вести дело. Дарси переслала ему полный пакет документов: выписки, запись из клиники, заключение об отцовстве и фотографии ожога.

На следующий день Джулиан пришёл в офис банка. Он требовал вернуть ему доступ к счетам, кричал, что его обманули, и повторял, что брак даёт ему право на всё.

Но в переговорной уже стоял экран.

Дарси включила запись.

Его собственный голос наполнил комнату:

— Она никуда не уйдёт. Такие женщины терпят до конца.

Джулиан сидел напротив меня.

Он слышал каждое слово.

Слышал свой смех.

Слышал, как сам назвал меня источником денег.

— Выключите, — прошептал он.

— Нет, — сказала я.

— Я был зол.

— Ты говорил это не в ссоре. Ты говорил это спокойно.

Он опустил голову.

— Я хотел всё исправить.

— Ты хотел вернуть контроль.

Банк признал переводы незаконными. Следователь запросил документы по подставному счёту, а суд временно запретил Джулиану приближаться ко мне и Маре. Элеонора пыталась позвонить мне ещё три раза, но я не отвечала.

В тот же вечер я вернулась домой одна.

В кабинете Джулиана уже не было. Пустые полки оставили на стене прямоугольники более светлой краски. На подоконнике лежал его старый блокнот, но я не стала его открывать.

В спальне осталась фотография с нашей свадьбы. Я сняла её со стены и поставила лицом к полке.

На кухне всё было по-прежнему: мраморная столешница, чайник, белая чашка с трещиной у ручки.

И то самое полотенце с вышитым лимоном.

Я выстирала его, высушила и аккуратно сложила в ящик.

Не потому, что хотела сохранить прошлое.

Потому что теперь оно принадлежало мне, а не ему.

Через три месяца развод завершился. Джулиан обязан был вернуть деньги, оплатить лечение Ноа и пройти отдельное разбирательство по незаконным переводам. Элеонора продала часть украшений, чтобы покрыть свои долги. Европейской поездки не случилось.

Я не радовалась этому.

Мне было достаточно того, что больше никто не открывал мой банковский счёт без разрешения.

Весной я переехала в другой район и снова начала работать. По утрам я пила чай у окна, а по вечерам училась готовить только для себя. Иногда ко мне приходила Мара с Ноа.

Однажды мальчик нарисовал наш дом. На картинке были жёлтые окна, зелёное дерево и четыре человека во дворе.

— Почему нас четверо? — спросила я.

Ноа показал на себя, Мару, меня и маленького человечка с огромными ушами.

— Это твой кот?

— Нет, это тот, кто ушёл, — ответил он. — Чтобы мы могли остаться.

Я не смогла сразу ответить.

Через неделю пришло сообщение от Джулиана.

«Я понял, что всё потерял. Дай мне один шанс. Я изменился».

Я прочитала его утром, пока за окном шёл первый снег.

Он снова просил меня спасти его.

Я написала только одну фразу:

«Я больше не буду жить там, где меня считают удобной».