ЧАСТЬ 4 — Я вынесла тайный накопитель из сейфа мужа ради сестры, но его спокойный шёпот заставил меня замереть

ЧАСТЬ 4

— У нас есть ещё один ребёнок, которого Марш собирается забрать сегодня утром…

Я не успела спросить имя.

Связь оборвалась.

В ту же секунду Ретт уже надевал пиджак. Его движения были быстрыми, точными, почти бесшумными. Только пальцы, застёгивавшие часы, дрогнули один раз.

— Ты знаешь, кто этот ребёнок? — спросила я.

— Нет.

— А если это ловушка?

— Тогда мы войдём в неё вместе.

Он протянул мне мою свадебную перчатку. Ласточка на манжете была смята и почти скрыта складкой ткани.

— Надень обувь, Одри.

— Я не уйду без Лорен и Мии.

— И не уйдёшь.

Мы спустились на подземную стоянку. В 2:34 ночи там пахло бетоном, бензином и дождём. Два охранника уже ждали у машины.

— Мистер Коллоуэй, люди Марша отключили камеры на первом этаже, — сказал один.

— Вызовите полицию и передайте им все записи за последние семь дней.

— Он может узнать.

— Пусть узнает.

Я села в автомобиль, сжимая накопитель. Пластик впивался в ладонь.

Ретт сел рядом, но не коснулся меня.

— Почему ты позволил мне украсть его? — спросила я.

— Потому что хотел, чтобы ты увидела не пустую оболочку, а настоящую причину, по которой Марш тебя использовал.

— Ты мог просто сказать.

— Мог.

— Но не сказал.

Он посмотрел на дорогу.

— Я боялся, что если расскажу всё, ты останешься из благодарности. А я хотел, чтобы ты осталась только по своей воле.

Мне стало больно от этой честности.

— И всё это время ты думал, что я могу уйти?

— Каждый день.

Мы приехали в клинику в 2:52. У бокового входа стояли прокурор Елена Соколова и двое полицейских. На ступеньках валялся сломанный пластиковый браслет посетителя.

— Мисс Брукс, — сказала Елена, — ребёнка зовут Нора. Ей шесть лет. Её мать умерла сегодня вечером. Марш подал заявление на временную опеку ещё до того, как тело перевезли в морг.

— Почему он имеет к ней отношение?

— Никакого. Но мать подписала бумаги на лечение в клинике, которая принадлежит подставной компании Марша.

Ретт передал прокурору папку.

— Здесь записи переводов и разговор Марша.

Елена открыла документы, пробежала глазами первую страницу и резко подняла голову.

— Вы понимаете, что это означает?

— Что он не просто подделывал справки, — ответил Ретт. — Он продавал детей тем, кто платил больше.

У меня задрожали колени.

— А Лорен?

— Её уже везут сюда, — сказала Елена. — Полицейские перехватили машину у дома.

Через несколько минут Лорен вбежала в коридор, прижимая к себе Мию. Девочка плакала, её розовая заколка висела на одном волоске.

— Одри!

Я обняла их обеих. Мия уткнулась мне в живот, и я впервые позволила себе положить ладонь поверх её головы.

— Ты спасла нас, — прошептала Лорен.

— Нет. Мы спасли друг друга.

В конце коридора появился Марш.

На нём был дорогой костюм, но воротник перекосился, а на щеке темнела царапина. За ним шёл адвокат.

— Это незаконное задержание, — заявил адвокат. — Мой клиент требует немедленно вернуть документы.

Елена спокойно достала телефон и включила запись.

Из динамика раздался голос Марша:

«Одри принесёт накопитель сама. Коллоуэй будет слишком занят семейным скандалом».

Марш застыл.

— Это подделка.

Ретт шагнул ближе.

— Тогда почему на записи твой голос?

— Я не обязан отвечать.

— Уже обязан, — сказала Елена. — Особенно после того, как экспертиза подтвердила монтаж медицинских заключений и незаконные переводы.

Адвокат Марша быстро отошёл от него.

— Дэниел, я не могу представлять вас в таких обстоятельствах.

— Ты не посмеешь меня бросить!

— Вы сами всё сказали.

Марш посмотрел на меня.

— Это ты сделала?

Я услышала в его голосе не раскаяние, а ужас человека, у которого отнимают власть.

— Нет, — ответила я. — Это сделали твои собственные слова.

Полицейские надели на него наручники. Мия спрятала лицо у Лорен на плече, а Ретт отвернулся к окну.

Он не улыбался.

Через час, в кабинете прокурора, мне позвонил доктор Вейл.

— Одри, я должна уточнить результаты анализа. Беременность подтверждена, но срок меньше, чем мы предполагали. И есть ещё один показатель.

— Какой?

— Вам нужно срочно пройти обследование. Анализы показывают сильное отравление успокоительными препаратами.

Я медленно посмотрела на Ретта.

— Откуда они взялись?

В кабинете стало тихо.

Елена открыла папку с последними медицинскими документами.

— Все рецепты выписаны вашим семейным врачом. Но подпись врача подделана.

Ретт резко поднял голову.

— Кто имел доступ к аптечке и вашим медицинским данным?

Я вспомнила ночи, когда просыпалась в собственной спальне с тяжёлой головой. Вспомнила чай с горьковатым привкусом, который мне приносила помощница Ретта — Вивиан. Вспомнила её спокойную улыбку.

— Вивиан, — сказала я.

Ретт закрыл глаза.

— Она работала со мной девять лет.

— И всё это время была человеком Марша, — ответила Елена. — Мы нашли её переписку. Она передавала ему ваши маршруты, медицинские сведения и фотографии сейфа.

В 5:17 утра Вивиан попыталась покинуть страну. Её задержали в аэропорту с паспортами на другое имя и пачкой наличных.

Адвокат Ретта приехал через двадцать минут. Он положил передо мной бумаги.

— Мисс Брукс, ваш муж подготовил соглашение о разводе. Без требований к вам, без раздела имущества в его пользу. Он также оформил отдельный фонд для лечения и защиты Лорен с Мией.

Я посмотрела на Ретта.

— Ты хочешь, чтобы я ушла?

— Я хочу, чтобы ты могла уйти, — сказал он.

— А если я не хочу?

Он не ответил сразу.

За окном начинался рассвет. Первый свет ложился на белые стены, на пластиковый стакан с водой, на мою смятую перчатку.

— Тогда останься не из-за ребёнка, не из-за денег и не из-за страха, — сказал Ретт. — Останься, если однажды снова выберешь меня.

Я не дала ответа в тот день.

Сначала были допросы, медицинские обследования и бессонные ночи. Лорен переехала в безопасный дом, Мия снова пошла в детский сад. Нору передали родственникам, которых Марш годами не допускал к ней.

Через три недели суд запретил Маршу приближаться к детям и признал незаконными все документы, полученные через его клинику. Через два месяца его компании начали закрываться одна за другой.

Ретт не праздновал.

Он просто каждый вечер приезжал к Лорен, чинил сломанный замок и молча оставлял продукты на кухне.

Мы жили отдельно почти семь недель.

Я сняла небольшую квартиру у реки. Там скрипели полы, в ванной плохо закрывался кран, а по утрам сосед снизу включал радио так громко, что стены дрожали.

Но впервые за долгое время я просыпалась без страха.

По понедельникам я начала работать в благотворительном центре, который помогал семьям, попавшим под незаконную опеку. Я училась отличать жалость от настоящей помощи. Училась не спасать людей тайком, разрушая себя.

В июле родился мой сын.

Мы назвали его Элиасом.

Ретт держал его на руках так осторожно, будто мальчик был сделан из света.

— Ты можешь взять его крепче, — сказала я.

— Я боюсь.

— Чего?

— Что мне снова дадут что-то, что я не заслужил.

Я впервые улыбнулась ему без боли.

— Тогда заслуживай каждый день.

Он кивнул.

И начал.

Через четыре месяца после рождения Элиаса мне пришло сообщение от Ретта. Он не писал длинно.

«Я продал пентхаус. Если ты когда-нибудь захочешь увидеть место, где всё началось, я буду там завтра в семь. Если нет, я пойму».

Я приехала.

В квартире почти ничего не осталось. Пустые комнаты отдавали эхом. На мраморной столешнице лежала только одна вещь — моя кремовая свадебная перчатка с маленькой вышитой ласточкой.

Ретт стоял у окна.

— Я нашёл её после той ночи, — сказал он. — Не смог выбросить.

— Я тоже не смогла.

Он повернулся.

— Ты пришла сказать «нет»?

— Я пришла сказать, что больше не буду убегать молча.

Его лицо дрогнуло.

— А я больше не буду проверять твою любовь ловушками.

— И не будешь решать за меня, что мне можно знать.

— Не буду.

— И если я однажды захочу уйти?

— Я открою дверь.

Мы стояли среди пустого пентхауса, где когда-то началось наше предательство и где теперь впервые не было ни одного секрета.

Я протянула ему руку.

Ретт взял её.

Не как хозяин.

Как человек, которому я снова позволила быть рядом.

Позже, дома, Элиас уснул у меня на груди. Лорен смеялась на кухне, потому что Мия нарисовала нашу семью: себя, маму, меня, Ретта и маленький дом с огромным жёлтым окном.

На рисунке у двери стояла ласточка.

— Почему она там? — спросила я.

Мия пожала плечами.

— Чтобы все знали дорогу домой.

В тот вечер пошёл первый снег. Он таял на подоконнике, а кремовая перчатка лежала рядом с детским рисунком.

Через ткань всё ещё просвечивала маленькая вышитая птица.

Теперь она больше не напоминала мне о лжи.

Она показывала путь домой.