ЧАСТЬ 4 — Я увидела, как огромный байкер не выпускал из рук чужого младенца, а потом медсестра коснулась его запястья — и он побледнел

ЧАСТЬ 4

На железнодорожной станции. Она оставила там сумку и записку. А потом села в поезд, который уже ушёл из города…

В палате зазвонил телефон Уэйда.

Он посмотрел на экран и не ответил.

Звонил Марк.

Через минуту пришло сообщение: «Если ты заберёшь ребёнка, Лили больше не увидит его никогда».

Уэйд сжал телефон, но не разбил его. Только передал сотруднице службы защиты детей.

— Сохраните это, — сказал он. — Теперь это уже не семейная ссора.

Марк позвонил снова.

На этот раз Уэйд включил громкую связь.

— Ты думаешь, эти бумажки что-то изменят? — раздался голос Марка. — Лили сама написала, что ты опасен.

Уэйд молчал.

— Ты всегда был чудовищем, — продолжил Марк. — Твоя дочь боялась тебя всю жизнь.

Я увидела, как Уэйд опустил глаза на мальчика.

— Она боялась не меня, — тихо сказал он. — Она боялась, что ты сделаешь.

— Ты ничего не докажешь.

— Уже доказал.

Марк засмеялся.

— Ты думаешь, запись из квартиры настоящая? Я скажу, что её смонтировали.

Тогда сотрудница службы защиты детей подняла телефон.

— А мы скажем это эксперту. И добавим угрозы, которые вы только что произнесли.

На другом конце повисла тишина.

Марк отключился.

Уэйд сел обратно в кресло. Его огромные плечи опустились, словно за одну минуту он постарел на десять лет.

В полдень приехал адвокат, которого он вызвал по старому номеру. Невысокий мужчина с потёртым портфелем выслушал всё молча, просмотрел запись и положил ладонь на стол.

— Уэйд, я не могу обещать, что вы получите опеку сегодня.

— Я не прошу обещаний.

— Но могу подать ходатайство о временной защите ребёнка. Однако если вы скроете хоть одну деталь, дело будет проиграно.

Уэйд кивнул.

— Я скрывал слишком много. Больше не буду.

В тот же вечер Марка привезли в больницу для официального опроса. Он всё ещё пытался выглядеть уверенно, пока его не посадили в маленькой комнате для бесед. На столе стоял диктофон, рядом лежала распечатка анализа и фотография Лили.

Я была за стеклом вместе с Рэйчел.

— Я хочу увидеть ребёнка, — сказал Марк.

— Вы не имеете права приближаться к нему, — ответил адвокат.

— Я его отец.

Следователь включил запись.

Из динамика снова прозвучал голос Марка: «Ты подпишешь отказ. Иначе я отправлю твоему отцу запись».

Марк замер.

— Это вы говорили? — спросил следователь.

— Там нет контекста.

Следователь включил следующую часть.

«Его посадят».

Марк побледнел.

— Вы слышите себя? — спросил адвокат. — Это не монтаж. Это ваша интонация, ваши слова, ваш голос.

Марк смотрел на диктофон, будто впервые понял, что собственный голос может стать против него.

— Я просто хотел защитить семью.

— От кого? — спросила я, хотя он не мог меня слышать через стекло. — От человека, который двенадцать часов держал вашего ребёнка, пока вы угрожали его матери?

Он поднял голову и увидел меня.

— Вы ничего не знаете о нашей семье.

— Зато я знаю, кто пришёл к ребёнку.

После этого Марка вывели. На следующий день суд назначил временный запрет приближаться к Лили и младенцу, а Уэйду разрешили остаться официальным сопровождающим ребёнка до завершения проверки.

Но Лили всё ещё не нашли.

Её сумку обнаружили на станции. Внутри лежали паспорт, детская фотография из кабинета ультразвука, зарядное устройство и маленький красный свитер, который она связала сама. На дне лежало письмо Уэйду.

Он читал его в пустой комнате для посетителей.

«Папа, я не уехала от сына. Я уехала от страха. Если ты держишь его, значит, он больше не один. Прости, что проверяла твою любовь молчанием».

Уэйд дочитал до конца и долго смотрел на последнюю строчку.

— Она вернётся? — спросила я.

— Не знаю.

— Вы будете ждать?

— Да.

— А если она не сможет?

Он посмотрел на меня.

— Тогда я буду ждать за неё.

Через три недели Лили нашли в другом городе. Она работала в ночной пекарне и жила в комнате над складом. Когда социальный работник позвонил ей, она сначала молчала, а потом спросила только:

— Мой сын жив?

— Жив, — ответила я.

— Он с ним?

— С вашим отцом.

На следующий день Лили приехала в больницу. Она стояла у двери палаты в тонком бежевом пальто, держала руки в карманах и не решалась войти.

Уэйд сидел в кресле. Малыш спал у него на груди, завернутый в белое одеяло.

— Папа, — сказала Лили.

Он не поднялся. Только медленно повернул голову.

— Я не буду подходить, если ты не хочешь.

— Я знаю.

— Я не заберу его.

— Я знаю.

Лили сделала шаг вперёд.

— Почему ты продолжал приходить?

Уэйд посмотрел на неё так, словно ждал этого вопроса двенадцать лет.

— Потому что ты была моей дочерью, даже когда не могла меня простить.

Её лицо дрогнуло.

— Я думала, ты забыл.

— Я забывал многое. Тебя — никогда.

Лили села рядом. Между ними оставалось меньше метра, но Уэйд не протянул руку первым.

Она сама коснулась его запястья.

— Ты всё ещё носишь это?

— Каждый день.

На татуировке были её имя и дата рождения. Линии расплылись, но буквы оставались видны.

Лили заплакала беззвучно.

Уэйд не обнял её, пока она сама не прижалась к его плечу.

Через два месяца суд окончательно запретил Марку приближаться к Лили и ребёнку. Записи, сообщения и заключение эксперта подтвердили угрозы. Его задержали за шантаж и насилие. Уэйд получил временную, а затем совместную опеку вместе с Лили.

Он не праздновал.

Когда судья спросила, хочет ли он наказания построже, Уэйд ответил:

— Я хочу, чтобы он больше никого не заставлял бояться.

Лили сняла комнату рядом с больницей и устроилась в пекарню. Уэйд продал свой мотоцикл, потому что ребёнку нужны были лекарства и безопасная машина. По утрам он приносил в отделение свежие булочки, а после смены сидел с внуком, пока Лили спала.

Малыша назвали Итаном.

Однажды, когда ему исполнилось шесть месяцев, я застала Уэйда у окна. Он держал Итан на руках и показывал ему первый снег.

— Смотри, маленький медведь, — шептал он. — Всё белое.

— Он ещё ничего не видит, — сказала я.

— Зато слышит.

Итан сжал его палец.

Уэйд улыбнулся так, как я никогда раньше не видела.

Весной Лили принесла мне рисунок сына. На нём были три человечка: маленький, высокий и женщина с жёлтыми волосами. Над самым большим человечком ребёнок нарисовал чёрный круг.

— Это папино сердце, — объяснила Лили.

Я посмотрела на Уэйда.

Он стоял у двери и делал вид, что не слышит.

Через год после той ночи мне пришло сообщение с неизвестного номера.

«Я изменился. Лили должна дать мне шанс. Скажи Уэйду, чтобы он прекратил настраивать её против меня».

Я показала сообщение Уэйду.

Он прочитал его и вернул телефон.

— Ответьте, что я больше не буду разговаривать за Лили.

— А если он снова начнёт угрожать?

— Тогда мы снова сохраним всё.

— Вы не хотите ему ничего сказать?

Уэйд посмотрел на спящего Итана.

— Я уже сказал всё, что должен был. Теперь моя задача — не спасать его от последствий.

В тот вечер он достал из ящика старую фотографию Лили. На снимке ей было шесть, и она сидела у него на мотоцикле в огромном шлеме, который сползал ей на глаза. Рядом лежала выцветшая записка, найденная в сумке на станции.

Уэйд положил фотографию в рамку, а записку — рядом.

Потом закатал рукав.

Итан спал у него на груди, Лили читала на кухне, за окном падал первый снег. На запястье Уэйда темнела старая татуировка — имя девочки, которую он однажды потерял, и дата, с которой началась его вина.

Теперь маленькая ладонь держала его за тот же самый шрам.

Он больше не был один.