ЧАСТЬ 4

— Кто приехал к нему домой? — спросила я.

Отец не ответил сразу.

Он передал телефон адвокату.

— Скажите ей сами.

Адвокат включила громкую связь. В трубке слышались торопливые шаги, хлопки дверей и голос моего старого соседа, мистера Белла.

— Вивьен, они пытались вынести сейф из твоей квартиры.

Я сжала край одеяла.

— Кто?

— Люди Доминика. Но полиция уже здесь. Твой отец заранее установил наблюдение после того, как получил первые банковские сведения.

Доминик резко бросился к телефону.

— Это незаконно!

Адвокат отступила.

— Незаконными были ваши переводы и поддельные документы. Запись велась по решению суда.

Телефон Доминика снова зазвонил.

Он посмотрел на экран.

— Это мой адвокат.

— Ответьте, — сказала я.

— Вивьен, не сейчас.

— Ответьте.

Он поднёс телефон к уху, отвернулся к окну и включил громкую связь.

— Что происходит? — спросил мужской голос.

— Они пришли в больницу.

— Кто «они»?

— Стерлинги. Её отец.

В трубке наступила пауза.

— Я предупреждал вас не трогать ребёнка до проверки документов.

— Ты говорил, что всё под контролем!

— Я говорил, что вы не должны были приносить поддельный договор в больницу. Я больше не представляю вас.

Доминик уставился на телефон.

— Ты не можешь бросить меня.

— Уже бросил. И ещё советую вам не делать резких движений. Полиция получила копию записи.

Связь оборвалась.

Доминик медленно опустил руку.

Он впервые выглядел не богатым, не опасным и не властным.

Просто испуганным человеком, который услышал собственный приговор ещё до суда.

В палату вошли двое полицейских. На их ремнях блестели металлические застёжки, а от мокрых плащей пахло холодным дождём.

— Господин Вэнс, вы должны пройти с нами для дачи объяснений.

— У меня ребёнок.

— Ребёнок находится с матерью.

Доминик посмотрел на меня.

— Вивьен, скажи им, что я отец.

Я прижала Софию к груди.

— Ты сам сказал, что она принадлежит другой женщине.

— Я был зол.

— Ты подготовил заявление до её рождения.

— Я могу всё исправить.

— Нет, Доминик. Ты можешь только перестать ухудшать ситуацию.

Офицер попросил его повернуться. Щёлкнули наручники.

Элеонора попыталась вмешаться.

— Вы не понимаете, кто мой сын!

— Понимаем, — ответил второй полицейский. — Поэтому и пришли.

Хлоя осталась у окна. Её кремовое платье было испачкано детским молоком, а дорогая ткань уже не казалась праздничной.

— Я не знала о подделке, — сказала она.

Адвокат посмотрела на неё.

— Это установит следствие. Но вам придётся рассказать всё, что вы знаете о переводах и договорённостях.

Хлоя закрыла глаза.

— Я расскажу.

Доминик повернул голову.

— Хлоя!

Она впервые не опустила взгляд.

— Я больше не буду спасать тебя.

Когда их вывели, в палате остался запах мокрой шерсти и лекарств.

Я слушала запись ещё раз.

Мой голос на ней отсутствовал. Зато голос Доминика звучал отчётливо.

«После родов она подпишет отказ».

«Ребёнка заберёт Хлоя».

«Фонд перейдёт под мой контроль».

Я слышала эти слова со стороны и вдруг поняла, что всё это время защищала его даже внутри собственной головы. Объясняла его грубость усталостью. Его вопросы — заботой. Его контроль — любовью.

А теперь он сам говорил о моей жизни так, словно обсуждал покупку мебели.

Я поставила телефон на тумбочку.

— Я не хочу больше это слушать.

Отец кивнул.

— Больше не придётся.

Через два дня меня выписали не в пустую квартиру, а в небольшой дом на окраине города, который отец оформил на меня ещё до моего приезда. Там пахло свежей древесиной и апельсиновым мылом. В детской стояла белая кроватка, но комната казалась слишком тихой.

На полке лежала моя фотография с Софией, сделанная Мартой в день выписки.

Рядом стояла чёрная трость отца.

Я попросила его оставить её у двери.

— Зачем? — спросил он.

— Чтобы помнить: когда-то один звук заставлял меня молчать. Теперь он напоминает, что я могу открыть дверь сама.

Он долго смотрел на меня.

— Я должен был прийти раньше.

— Да.

— Ты всё ещё злишься?

— Иногда.

— Имеешь право.

Это был первый разговор с ним, в котором он не пытался выиграть.

Расследование продолжалось шесть недель. Нотариус подтвердил кражу печати. Банк предоставил выписки. Маркус Рид дал показания и признался, что Доминик обещал ему долю в семейном фонде.

Суд признал соглашение поддельным, а София официально осталась со мной. Доминик получил срок за подделку документов, мошенничество и незаконное удержание ребёнка. Элеонора избежала тюрьмы, но потеряла дом и большую часть состояния, потому что именно она распоряжалась переводами.

Я не присутствовала на оглашении приговора.

Мне больше не нужно было видеть, как они падают, чтобы понять, что я поднялась.

Через три месяца София научилась смеяться, когда я подбрасывала её над ковром. Её первый зуб прорезался в воскресенье утром, пока за окном шёл первый снег.

— Смотри, — сказала я, показывая ей белый двор. — Весь город стал тихим.

София ударила ладонью по стеклу.

Я устроилась консультантом в благотворительный центр для женщин, которые боялись уйти от мужей. По утрам я пила чай с мёдом, записывала встречи в красную тетрадь и возвращалась домой до того, как темнело.

На холодильнике висел рисунок Софии. Пока ей было всего несколько месяцев, она, конечно, не могла его нарисовать. Это сделала моя племянница Лили, но сказала, что там изображена я.

На рисунке у женщины были огромные руки и жёлтое солнце над головой.

— У тебя руки, которые никого не отпускают, — объяснила Лили.

Я прикрепила рисунок магнитом в форме маленького дома.

Однажды вечером пришло сообщение от Доминика.

«Я изменился. Я люблю тебя. Дай мне увидеть Софию. Мы можем начать сначала».

Я прочитала его на кухне, пока вода в чайнике доходила до кипения.

Раньше я бы ответила сразу. Написала бы длинное объяснение, попыталась бы доказать, что тоже страдала.

Теперь я просто передала сообщение адвокату.

Она спросила:

— Хотите, чтобы я подготовила официальный отказ?

— Нет.

— Вы уверены?