ЧАСТЬ 4

— Лора, где вы сейчас? — спросила я.

— В гостинице на набережной. Номер четыреста двенадцать.

— Оставайтесь там. Артём приедет к вам.

Тревор резко шагнул ко мне.

— Ты никуда не поедешь и никому не будешь звонить.

Я подняла руку, и он остановился.

Не потому, что испугался меня.

Потому что впервые понял: я больше не просила разрешения.

Артём забрал телефон.

— Господин Рид, отойдите от Елены и детей.

— Это мой дом!

— Пока нет. Утром суд вынес временный запрет на приближение. Копия уже у участкового внизу.

Тревор посмотрел на дверь, словно надеялся, что за ней появится кто-то, кто снова сделает его главным.

Никто не появился.

Через семь минут в квартиру вошли двое сотрудников полиции. У одного на рукаве блеснула металлическая нашивка, у другого в руках была прозрачная папка с постановлением.

Тревор попытался улыбнуться.

— Это семейная ссора. Моя жена после операции не совсем понимает, что происходит.

— Ваша жена понимает достаточно, — ответил Артём.

— Елена, скажи им, что мы поговорим сами.

Я посмотрела на него.

— Мы уже поговорили. Твоим голосом.

Сотрудник включил запись на диктофоне.

Тревор слушал самого себя.

«После операции она будет слишком слабой, чтобы спорить».

Его лицо дёрнулось.

«Главное — чтобы дети родились живыми, тогда страховка выплатит всё».

Он опустил голову.

Впервые он услышал собственные слова не как удачный план, не как шутку для Лоры, не как разговор за закрытой дверью. Они вернулись к нему чужими, холодными и страшными.

— Вы это говорили? — спросил полицейский.

Тревор молчал.

— Господин Рид?

— Я был зол.

— Злость не подделывает подписи и не переводит деньги.

На лестнице хлопнула дверь лифта. Я вздрогнула от боли и прижала ладонь к животу, хотя операция была ниже. Мама забрала у меня ребёнка и тихо запела.

Тревор посмотрел на девочек.

— Я имею право их увидеть.

— Вы не их отец, — сказала Клэр.

— Я воспитывал их ещё до рождения!

— Ты уехал на курорт за пять дней до их рождения, — ответила я. — Воспитание не начинается с фотографии у бассейна.

Его увели без наручников, но он всё равно выглядел так, будто на запястьях уже сомкнулся металл.

У двери он обернулся.

— Елена, ты пожалеешь. Без меня ты не справишься.

Я поправила на девочке абрикосовую вязаную шапочку.

— Я справилась ещё до того, как ты вернулся.

После его ухода квартира стала непривычно тихой.

На следующее утро я открыла шкаф в нашей спальне. Его половина была почти пустой. Чемодан он забрал, но на верхней полке оставил фотографию: мы стоим у клиники после первой неудачной процедуры, оба улыбаемся, хотя я плачу от счастья.

Я сняла фотографию с полки.

На обороте Тревор написал: «Когда-нибудь нас будет четверо».

Нас было четверо.

Только он никогда не был частью этой мечты так, как я думала.

Я положила снимок в ящик, рядом со второй абрикосовой шапочкой. Одну носила Лида, другую — Ника. Девочки спали в соседних кроватках и смешно морщили носы, будто уже спорили между собой.

Лора приехала через два дня. Она была бледной, уставшей и держала под пальто живот.

— Я не знала о вас, — сказала она у порога.

— А я не знала о вас.

Мы долго стояли молча.

Потом она протянула мне папку.

— Здесь переписка. Переводы. Его обещания. Он говорил, что вы опасно больны и скоро умрёте.

Я пролистала сообщения.

Тревор писал Лоре, что после моего «осложнения» квартира достанется ему, а фонд он оформит на «настоящую семью».

Лора заплакала.

— Он говорил, что дети мои.

— Он говорил каждому то, что было выгодно в тот момент.

Она опустила голову.

— Я тоже подам заявление.

— Подавайте. Не ради мести. Ради того, чтобы он больше не мог так делать.

Дальше всё происходило быстро и тяжело.

Банк отменил доверенность и вернул часть денег. Нотариуса отстранили от работы до окончания проверки. Записи с камер показали, как Тревор оставлял документы у моей палаты, пока я была под наркозом.

Лаборатория подтвердила результаты анализа.

Биологическим отцом девочек оказался донор, личность которого закон не раскрывал. Для меня это уже не имело прежнего значения. Я не искала мужчину из прошлого, чтобы заменить им Тревора. Моим детям нужен был не случайный ответ в графе, а человек, который будет рядом ночью, когда у них температура, и утром, когда они впервые улыбнутся.

Через три недели Тревор попытался вернуть контроль.

Он звонил с чужих номеров.

— Передай Елене, что я готов всё исправить, — говорил он своему адвокату.

Адвокат отказался от дела в тот же день, когда увидел полную переписку с Лорой.

— Я не буду представлять человека, который продолжает лгать после предъявления доказательств, — сказал он Тревору.

Тот отправил мне письмо.

«Мы ошиблись. Я был напуган. Давай начнём сначала. Я могу быть отцом девочкам, если ты дашь мне шанс».

Я прочитала его на кухне, пока чайник щёлкал, отключаясь.

Мама сидела рядом.

— Ответишь?

— Да.

Я написала всего одну строку: «Шанс быть рядом с детьми дают тем, кто защищает их, а не тем, кто рассчитывает на их мать после операции».

Потом заблокировала номер.

Суд назначил ему испытательный срок, обязал возместить деньги и запретил приближаться к квартире. Лора получила право воспитывать своего ребёнка самостоятельно и тоже добилась защитного предписания.

Я не присутствовала на каждом заседании.

Мне нужно было жить.

Через четыре месяца мы переехали в небольшой город у реки. Там окна нашей новой квартиры выходили на старый мост, а по утрам пахло выпечкой из пекарни напротив.

Я устроилась администратором в детскую библиотеку. Сначала работала по три часа, потом по пять. Между полками с книжками о животных я училась снова чувствовать себя не пациенткой, не брошенной женой и не частью чужого плана.

Лида научилась ползать первой.

Ника — громче всех смеяться.

Они росли разными, но всегда тянулись друг к другу ладошками во сне.

Однажды в ноябре выпал первый снег. Я поставила девочек у окна, завернув их в одинаковые шерстяные пледы.

— Смотрите, — сказала я. — Небо посыпало нас сахаром.

Лида прижалась носом к стеклу.

Ника засмеялась и оставила на запотевшем окне маленький отпечаток ладони.

Я достала из шкафа ту самую абрикосовую шапочку. Она уже стала тесной, но я не выбросила её. На краю осталась крошечная нитка, вытянутая пальцами Лиды, когда она однажды потянула сестру за помпон.

Я пришила нитку и убрала шапочку в коробку с первыми вещами девочек.

Не как память о Треворе.

Как доказательство того, что они всё-таки родились в любви.

В декабре пришло последнее сообщение. Не от него — от незнакомого номера.

«Он освободился. Говорит, что изменился и хочет увидеть вас. Он стоит у старого дома».

Я долго смотрела на экран.

Потом ответила:

«Моя жизнь больше не является местом, куда можно вернуться после того, как закончились другие варианты».

Я выключила телефон.

За окном падал снег. В детской Ника напевала что-то себе под нос, а Лида стучала деревянной ложкой по кроватке.

Я вошла к ним, и обе сразу потянулись ко мне.

На стене висел рисунок, который они сделали вместе: три кривые фигурки под огромным жёлтым солнцем. Тревор на нём не был изображён.