Я отказалась преклонить колени перед хозяином ночного ресторана, и после моего предупреждения его охранник резко побледнел

В три часа ночи вооружённый телохранитель достал пистолет, а я всё ещё держала поднос с кофе над безупречным костюмом его хозяина.

Кофе выплеснулся на рукав Максимилиана Россетти раньше, чем я успела удержать чашку. Тёмное пятно расползлось по серой ткани, которая, наверное, стоила больше моей машины.

В закусочной на Восьмой авеню стало так тихо, что я услышала, как в кухне капает вода из крана.

Я посмотрела на испорченный рукав, потом на Карло — широкоплечего телохранителя, локоть которого врезался мне в бок, пока я балансировала поднос. После этого я подняла глаза на самого опасного человека в Хеллс-Китчен.

Максимилиан медленно встал.

— Вы пролили на меня кофе, — произнёс он.

Голос был негромким. От этого становилось хуже.

Я прижала поднос к бедру. Ноги гудели после шестнадцатичасовой смены, под пяткой жгла волдырь, а в кармане фартука лежала записка из дома престарелых: очередной счёт за лекарства моей матери.

— Ваш человек толкнул меня.

Карло посмотрел на меня так, будто заговорил холодильник.

Максимилиан перевёл взгляд на него. Карло ничего не сказал, и этого хватило.

— Нужно смотреть, что несёте, — произнёс Россетти.

Во мне что-то оборвалось. Не храбрость. Просто запас извинений.

— Вам нужно смотреть, кого вы нанимаете.

У дальней стойки кто-то перестал жевать. Карло сунул руку под пиджак.

Я увидела металлический блеск.

Сердце ударило в горло, но я не отступила.

Максимилиан поднял палец. Карло застыл.

Этот жест сказал мне больше, чем все слухи о Россетти, его причалах, профсоюзах, казино и людях, которые после неприятного разговора внезапно забывали собственные имена.

— У вас опасная манера разговаривать с клиентами, — сказал он.

— Вы обещали сжечь закусочную, потому что стейк оказался недостаточно прожаренным.

— Я делал замечание.

— А я тоже.

Он шагнул ближе.

— Уберите это.

— Уберу.

— Сейчас.

Я поставила поднос на соседнюю кабинку.

— Нет.

У меня дрожали колени, но голос выдержал.

— Он меня толкнул. Вы накричали на меня. Вы вошли сюда так, будто каждый, кто получает зарплату меньше вашей, годится только для того, чтобы вытирать ваши ботинки.

Пистолет в руке Карло опустился чуть ниже.

— Если вы снова на меня закричите, у нас будет серьёзная проблема, — сказала я. — Я здесь шестнадцать часов. У меня стерты ноги, просрочена аренда и дома лежит счёт за мать. Я вытру стол, потому что это моя работа, а не потому, что вы меня унизили.

Максимилиан долго смотрел на меня.

Не на мой размер, не на дешёвую форму, не на бейдж с криво приколотой к нему медной булавкой в виде крошечной кофейной чашки. На меня.

— А если хотите ещё кофе, попросите как человека.

Неон над окном зажужжал. Дождь застучал по стеклу.

Потом Россетти сел.

— Ещё кофе, пожалуйста.

— Видите? Вы умеете.

— Для меня это оказалось непросто.

— Тренируйтесь.

Он неожиданно взял тряпку и сам вытер стол.

Когда трое мужчин ушли, я обнаружила под блюдцем десять купюр по сто долларов. Я выбежала под дождь и догнала их у чёрной машины.

— Я это не возьму.

— Это чаевые.

— Это рычаг.

Он предложил пятьсот. Я отказалась. Двести. Отказалась. Сто. Снова отказалась.

— Обычные чаевые, — сказала я.

— Двадцать процентов?

— Теперь вы учитесь.

Я вернула лишние деньги, оставила только честную сумму и ушла, пока ноги ещё слушались.

Через три дня чёрная машина ждала меня у закрытой закусочной. Максимилиан вышел под дождь, а я не села внутрь.

— Я хочу поговорить, — сказал он.

— Тогда поговорим здесь.

Мы вернулись в зал. Я заперла дверь и оставила Карло снаружи.

Россетти положил на стойку плотный конверт.

— Что это?

— Документы на эту закусочную.

Я рассмеялась, потому что иначе могла бы закричать.

— Вы решили купить место, где я работаю?

— Оно уже куплено.

Я протянула руку к конверту, но не коснулась его. В этот момент с улицы донёсся резкий скрежет тормозов, а Максимилиан вдруг посмотрел не на меня, а на запертую дверь подсобки…

ЧАСТЬ 2

…Я обернулась к подсобке, но дверь оставалась закрытой. За ней пахло моющим средством, жареным луком и старым картоном.

— Там кто-то есть? — спросила я.

— Нет, — ответил Максимилиан слишком быстро.

Я не тронула конверт.

— Вы приехали ночью, привезли вооружённого человека и положили на мою стойку бумаги на чужую собственность. Объяснение «нет» меня не устраивает.

Карло постучал в стекло с улицы. Максимилиан даже не повернул голову.

— Три месяца назад владелец закусочной взял деньги у людей, которым не стоило обещать возврат, — сказал он. — Потом решил исчезнуть.

— А я здесь при чём?

— Ты видела его чаще всех.

— Я подавала ему яичницу. Это не делает меня его сообщницей.

— Я так не думаю.

— Тогда зачем документы?

Он провёл пальцем по краю конверта. На ногте блеснула тонкая царапина, будто он недавно бил стекло.

— Заведение хотели закрыть. Я выкупил долг, чтобы этого не случилось.

— Чтобы превратить меня в свою работницу?

— Чтобы у тебя не отняли место.

Я почувствовала, как злость смешивается с тревогой. Это было хуже прямой угрозы. Угроза хотя бы не притворялась добротой.

— Сколько вы заплатили?

— Достаточно.

— За что я должна вам?

— Ни за что.

— Такие люди, как вы, не делают ничего ни за что.

Он посмотрел на медную булавку на моём бейдже.

— Твоя мать в доме «Риверсайд»?

У меня пересохло во рту.

— Не произносите её имя.

— Я не угрожал.

— Вы знали, где она живёт.

— Я знаю, что в понедельник её собирались перевести в дешёвое отделение.

Я схватила конверт, но не открыла.

— Вы следили за мной?

— Проверял, кому принадлежит место, которое собирался купить.

— Мне не нужен ваш надзор.

— Тебе нужен выбор.

— Вы сейчас предлагаете мне выбор или ставите в угол?

За дверью подсобки что-то упало. На пол посыпались металлические крышки.

Я резко повернула ручку.

Максимилиан оказался рядом быстрее меня и накрыл мою ладонь своей.

— Не надо.

Я вырвала руку.

— Уберите её.

— Там может быть опасно.

— В моей закусочной?

— В твоей закусочной больше нет безопасных мест.

Он открыл дверь сам.

Внутри никого не было. Только ящик с банками, перевёрнутая швабра и маленькая коричневая сумка, зажатая за трубой отопления. На ней была вышита белая буква «М».

Максимилиан побледнел.

— Вы знаете эту сумку?

— Нет.

Он не поверил. Я тоже не поверила себе, потому что на боковом кармане заметила наклейку с изображением старого трамвая. Такую наклейку моя мать когда-то приклеила на коробку с семейными бумагами.

Я подняла сумку.

— Это не моя вещь.

— Открой.

— Вы сами боитесь?

— Да.

Одно слово прозвучало тяжелее пистолета.

Внутри лежали бухгалтерские тетради, ключ с латунной биркой и фотография, на которой мой покойный отец стоял рядом с молодым Максимилианом. На обороте была дата: «Двенадцатое апреля, девяносто восьмой год».

Я перевернула фотографию ещё раз.

— Вы знали моего отца?

— Знал.

— Он говорил, что не встречался с такими людьми.

— Он много чего скрывал.

— От кого?

Максимилиан посмотрел на запертую дверь, затем на конверт.

— От тебя.

Мне стало холоднее, чем под дождём.

Я открыла первую тетрадь. На первой странице стояла подпись моего отца, а под ней — список платежей, сделанных двадцать пять лет назад. В последней строке было имя, которое я никогда раньше не слышала.

— Кто такая Эвелин Марроу? — спросила я.

Максимилиан выхватил тетрадь, но я успела увидеть напротив имени одну фразу: «Если со мной что-нибудь случится, найти Аделаиду».

В ту же секунду за стеклом закусочной вспыхнули фары. Машина не принадлежала ни Карло, ни Россетти.

Максимилиан достал оружие.

— Погасите свет.

— Что происходит?

Он прижал палец к губам, а затем посмотрел на меня так, словно понял: человек за рулём приехал не за ним.

— Аделаида, кто-нибудь ещё знает, что ты нашла эту тетрадь?

Я услышала, как снаружи медленно открывается дверца автомобиля, и поняла, что ответ уже стоял в моём телефоне — в пропущенном звонке, который я боялась перезвонить…

ЧАСТЬ 3

…Я достала телефон. Пропущенный звонок был от моей матери.

Он поступил семь минут назад.

— Перезвони, — сказал Максимилиан.

— Почему вы так уверены, что она в опасности?

— Потому что люди, которые нашли эту сумку, не стали бы звонить тебе из любопытства.

Я нажала на вызов. Длинные гудки сменились чужим дыханием.

— Аделаида? — прошептал женский голос.

— Мама, где ты?

— Не приезжай в «Риверсайд». И не верь человеку рядом с тобой.

Связь оборвалась.

За окном хлопнула дверца. Карло вошёл через боковой вход, держа руку на кобуре.

— Машина уехала, — сказал он. — Но на сиденье осталась вот это.

Он положил на стойку небольшую коробку от лекарств. На крышке рукой моей матери было написано: «Аделаиде. Только ей».

Максимилиан открыл коробку. Внутри лежал латунный ключ и сложенный лист.

Я вырвала его у него.

«Твой отец не погиб случайно. Он спрятал книгу у человека, которому задолжал жизнь. Максимилиан знает, где искать последнюю страницу. Не позволяй ему отдать её тем, кто хочет получить причалы».

Я подняла глаза.

— Вы знали?

Максимилиан не стал отрицать.

— Я знал, что твой отец собирался вывести деньги из незаконного фонда и передать их тем, кого его люди обманули. Я помог ему спрятать записи.

— А потом он умер.

— Да.

— И вы молчали двадцать пять лет?

— Он попросил меня молчать, пока ты не станешь достаточно взрослой, чтобы выбрать, кому верить.

— Мне было четыре года.

— Поэтому я ждал.

Я ударила ладонью по стойке.

— Вы не ждали. Вы следили за моей жизнью, купили моё рабочее место и пришли с конвертом, словно можете купить моё доверие!

— Я купил время.

— Для чего?

Он посмотрел на тетрадь.

— Чтобы найти человека, который убил твоего отца.

Карло резко повернулся к нему.

— Шеф, вы не хотели говорить ей сейчас.

— Она уже внутри этой истории.

— Кто убил его? — спросила я.

Максимилиан положил передо мной фотографию. На ней рядом с моим отцом стоял не он, а Эвелин Марроу — женщина, которая тогда была бухгалтером семейного фонда. На большом пальце у неё виднелось кольцо с треугольной царапиной.

— Эвелин не существовало в наших отчётах, — сказал Максимилиан. — Но твой отец нашёл её подпись под переводами. Она выводила деньги, а потом подставила его.

— Где она сейчас?

— Работает управляющей в «Риверсайде».

Меня словно ударили в грудь.

— Моя мать живёт в её учреждении.

— Именно поэтому я хотел, чтобы ты открыла конверт рядом со мной.

В этот момент дверь закусочной распахнулась. На пороге стояла пожилая женщина в мокром бежевом пальто. Я узнала её по фотографии раньше, чем она сняла капюшон.

Эвелин Марроу.

Она держала трость, но стояла слишком прямо для беспомощной старухи.

— Максимилиан, — сказала она. — Ты всегда опаздывал, когда дело касалось этой семьи.

Карло поднял оружие.

— Не надо, — остановил его Россетти.

Эвелин посмотрела на меня.

— Аделаида, твой отец не был героем. Он украл деньги и хотел сбежать.

— Тогда зачем оставил моё имя в тетради?

— Потому что чувствовал вину.

— А вы почему пришли?

Она улыбнулась.

— Чтобы предложить тебе правду. Отдай книгу, и твоя мать уедет из «Риверсайда живой».

Максимилиан шагнул к ней.

— Ты только что призналась, что удерживаешь её.

Улыбка Эвелин дрогнула.

— Я сказала, что могу защитить её.

— Нет, — ответила я. — Вы сказали «уедет живой».

Впервые Карло посмотрел на Эвелин не как на старую женщину, а как на угрозу.

Эвелин выхватила из сумочки тонкий лист.

— Последняя страница у меня. На ней подпись твоего отца, подтверждающая, что он отдал мне всё добровольно.

Она положила лист рядом с тетрадью.

Я увидела подпись. Она была похожа на отцовскую, но последняя буква уходила вверх, тогда как на всех его письмах опускалась вниз.

И тут мой телефон снова зазвонил.

На экране высветился номер, которого не было в контактах.

Я ответила.

— Аделаида, — произнёс голос моей матери. — Я нашла человека, который помнит, что случилось в ту ночь. Но он сидит рядом со мной, и Эвелин только что вошла к нам в комнату…

Связь не оборвалась. Я услышала удар, короткий вскрик и мужской голос, который сказал: «Не отдавай ей ключ»…