ЧАСТЬ 4 — Я вернулся после четырёх лет и увидел жену среди осколков, но после моих слов мать перестала улыбаться

ЧАСТЬ 4

— Назовите имя, — попросил я.

В столовой пахло холодным мясом, лекарствами и горелым сахаром из духовки. Люси стояла рядом со мной, держась за край стола. Доктор Серов уже набирал номер скорой помощи.

Бухгалтер на другом конце провода повторил имя.

— Виктор Ланской.

Я не сразу понял.

Виктор был прорабом, который строил наш дом. Человеком, которому я доверил ключи, сметы и последние месяцы отделки, когда уехал в Канаду.

— Он не родственник, — сказала Тереза.

— Зато он знает, сколько стоит каждая стена, — ответил я.

Брианна посмотрела на мать.

— Ты говорила, что всё делала сама.

Тереза стиснула бумагу так, что она смялась.

— Виктор просто помогал с оформлением.

— Помогал красть мои деньги?

Она не ответила.

Марина подошла к Люси и осторожно накинула ей на плечи медицинский плед. Плед был зелёным, с вышитым номером палаты. Люси вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась.

— Нам нужно ехать, — сказал доктор Серов. — Каждая потерянная ночь имеет значение.

— Я поеду с ней, — ответил я.

Тереза вдруг перегородила проход.

— Если ты сейчас увезёшь её, люди узнают, что происходит в этой семье.

— Люди должны узнать.

— Ты разрушишь дом.

Я посмотрел на свежую плитку, на кожаный диван, на телевизор, который был куплен за деньги, отправленные мной после первого тяжёлого месяца в Канаде.

— Дом уже разрушен. Просто стены пока стоят.

Тереза схватила меня за рукав.

— Я растила тебя одна. Я платила за школу. Я сидела возле тебя, когда ты болел.

— И я никогда не просил тебя вернуть этот долг телом моей жены.

Её пальцы разжались.

Снаружи взвыла сирена. Люси закрыла глаза, и я увидел, как на её виске выступил холодный пот.

— Натан, — прошептала она, — я боялась, что ты мне не поверишь.

— Я поверил тебе в тот момент, когда увидел твои руки.

— Я не хотела, чтобы ты потерял всё.

— Я уже потерял четыре года. Остальное мы посчитаем позже.

Мы вышли во двор. На земле всё ещё лежали белые осколки тарелки. Я поднял один, чтобы он не порезал колёса носилок, и заметил под ним маленькую бумажную полоску.

Это был кусок старой наклейки с аптечного пакета. На нём сохранился номер телефона.

Люси увидела его и побледнела.

— Это номер Виктора.

— Откуда он у тебя?

— Он приходил ночью. Говорил, что мать попросила подписать бумаги. Я отказалась. Тогда он сказал, что если я расскажу тебе, ты останешься без дома и без денег.

В этот момент я понял: Тереза не была единственным человеком, который придумал схему.

Виктор воспользовался её жадностью, а она позволила ему воспользоваться своей властью. Он завышал сметы, возвращал ей часть денег наличными, а затем подготовил доверенность на компенсацию. Ему нужен был не только мой миллион. Ему нужен был сам дом, который он собирался продать после оформления.

— Почему ты молчала? — спросил я у Терезы.

Она стояла у ступеней босиком. Впервые я заметил, что на её пятке застрял кусочек стекла.

— Потому что он сказал, что у него копии всех твоих переводов. Сказал, что выставит нас ворами, а тебя обвинят в отмывании денег. Я думала, что смогу вернуть всё после выплаты.

Брианна резко повернулась к ней.

— Ты знала, что он собирается забрать дом?

— Я думала, он оставит нам часть.

Брианна рассмеялась, но смех сразу перешёл в плач.

— Ты продала нас за часть дома.

— Я спасала вас!

— Нет, — сказала Люси с носилок. — Ты спасала только ту жизнь, в которой всё принадлежало тебе.

Эти слова ударили сильнее крика.

В клинике Люси приняли сразу. Я подписал согласие на лечение и внёс первый платёж со своего канадского счёта. Потом позвонил бухгалтеру и попросил заблокировать компенсацию до выяснения всех документов.

— А дом? — спросил он.

— Начинайте процедуру возврата права собственности. Но не выселяйте мать сегодня.

— Натан, после всего этого?

— Пусть останется там, где она решила спрятать правду. До тех пор, пока не вернёт каждый рубль, который ещё можно вернуть.

Я не хотел, чтобы Люси лечилась в коридоре, пока моя мать ночует на улице. Но и позволять ей сохранить украденное не собирался.

Утром приехал Виктор.

Он вошёл в клинику с кожаной папкой и улыбкой человека, который привык, что ему открывают любые двери. На нём была дорогая рубашка, а на пальце — массивная печатка с чёрным камнем.

— Натан, ты всё неправильно понял, — сказал он. — Твоя мать попросила меня помочь.

— Она попросила тебя перевести мою компенсацию на твой счёт.

— Это временная мера.

— Тогда почему счёт открыт вчера?

Виктор поставил папку на стойку.

— Ты не понимаешь местных правил. Если начнёшь шуметь, потеряешь дом и деньги.

— Дом уже не твой.

Его улыбка исчезла.

Я положил перед ним копии смет, банковских переводов и фотографию подписи на доверенности.

— Ты завышал стоимость кирпича, окон и проводки. Тереза получала наличные. Потом вы подготовили документы на мою компенсацию. А когда Люси отказалась подписывать, ты запугал её.

Виктор наклонился ближе.

— У тебя нет доказательств угроз.

— Есть свидетель.

Он усмехнулся.

— Кто?

Я посмотрел на Брианну, стоявшую в конце коридора. Она приехала одна, без матери. В руках держала флешку с банковскими выписками и старый телефон.

— Я, — сказала она.

Виктор побледнел.

Брианна подошла и положила телефон на стойку.

— Мама хранила переписку. Я нашла её ночью. Там ты писал, сколько нужно списать за каждую комнату и когда оформлять доверенность.

— Ты не понимаешь, что делаешь, — прошипел Виктор.

— Понимаю. Ты собирался оставить нас ни с чем.

— Ты сама участвовала.

— Да, — сказала она. — Поэтому я пришла первой.

Она передала документы бухгалтеру и попросила записать её объяснение. Это был неожиданный поворот: Брианна не стала защищать семью. Она решила спасти хотя бы то, что ещё можно было спасти, и знала, что за это потеряет мать.

Тереза пришла ближе к вечеру. Ей помогал знакомый сосед. Она принесла золотой кулон в маленьком полотняном мешочке.

Люси лежала в палате, подключённая к капельнице. На тумбочке стояла пластиковая коробка с её вещами.

Тереза остановилась у двери.

— Можно войти?

Люси посмотрела на меня. Я не ответил за неё.

— Войдите, — сказала она.

Мать положила кулон на край тумбочки.

— Я сняла его с тебя в тот день, когда ты попросила денег на врача. Сказала себе, что верну позже.

— Вы могли продать его и оплатить лечение.

— Могла.

— Но не сделали.

Тереза села. Её пальцы дрожали, и старый маникюр облупился на большом пальце.

— Я боялась бедности, — сказала она. — Всю жизнь боялась. Когда Натан начал присылать деньги, мне показалось, что страх наконец закончился. Потом я увидела, что могу купить не только еду, но и уважение. Дом. Машину. Людей, которые улыбаются мне.

Люси отвернулась.

— А когда я заболела?

— Я решила, что болезнь всё отнимет.

— Болезнь не отнимала. Вы отнимали.

Тереза заплакала, но Люси не протянула ей руку. Это было честно. Слёзы не могли вернуть одиннадцать месяцев, два пропущенных курса и ночи в сарае.

— Я подпишу передачу дома, — сказала Тереза. — И отдам всё, что осталось на счетах.

— Этого мало, — ответил я.

— Знаю.

— Виктор будет отвечать за свои документы. А ты не пойдёшь за ним следом, чтобы прикрыть его.

Тереза кивнула.

— Не пойду.

Брианна стояла в коридоре и слушала. Она отказалась от внедорожника и продала оборудование из салона, чтобы вернуть часть денег на лечение. Это не отменяло её вины. Но впервые её поступок стоил ей чего-то настоящего.

Люси прошла первый курс лечения. Он был тяжёлым. После него она попросила меня принести ей не цветы и не сладости, а тарелку обычного супа, такой густой, чтобы ложка не скользила по дну.

Я принёс его в маленькой белой миске.

Она съела половину сама, а вторую отставила.

— Это для тебя, — сказала она.

— Я не голоден.

— Натан, я четыре года ждала, когда ты сядешь рядом. Не заставляй меня есть одной.

Я сел. Между нами лежал золотой кулон, который она пока не хотела надевать.

За стеклом палаты доктор Серов прикрепил к карте новый лист с расписанием лечения. На первой строке стояла дата, а рядом — имя Люси без чужих пометок и поддельных отказов.

Она взяла ложку, посмотрела на меня и тихо сказала:

— Только не уходи, пока я не закончу.

Я накрыл её руку своей.

— Я дождусь последней ложки.

И впервые за одиннадцать месяцев в её тарелке остался не голод, а место для завтрашнего супа.