ЧАСТЬ 4 — Я вошёл в туман за раненым волчонком, а через минуту трое охотников подняли оружие — и главарь стаи замер

ЧАСТЬ 4

…Я перечитал сообщение трижды.

Потом позвонил Эмили.

Она ответила сразу, но молчала.

— Где ты? — спросил я.

— В общежитии. Дверь заперта.

— Окна?

— Закрыты.

— Никому не открывай.

— Папа, что происходит?

Я посмотрел на больничный коридор. За стеклом ветер гнал по парковке мокрый снег. На соседнем стуле лежал мой латунный компас, весь в засохшей грязи.

— Я еду к тебе.

— Ты ранен.

— Это неважно.

— Папа, ты меня пугаешь.

Я закрыл глаза.

Три года я убеждал себя, что смерть Ребекки была жестокой случайностью. Болезнь, больницы, бесконечные счета и пустая спальня. Я не хотел искать виновных, потому что тогда пришлось бы признать: пока она умирала, я был слишком занят тем, чтобы не рассыпаться самому.

Теперь кто-то тронул Эмили.

И я снова почувствовал, как внутри меня поднимается холодная, ясная злость.

Через семь минут дверь палаты открылась. Вошёл старший следователь Маркус Хейл.

— Сообщение получили? — спросил он.

— Да.

— Номер уже отслеживают. Но есть проблема.

— Какая?

Он положил на кровать распечатку.

— Сообщение отправлено с телефона, который принадлежит Воуну Мерсеру.

— Он в камере.

— Именно.

Маркус достал второй лист.

— А голос в записи принадлежит не ему.

Я прочитал имя.

Кэлвин Роу.

Он сидел в соседнем кабинете под охраной.

Я встал, хотя бок пронзила боль.

— Отведите меня к нему.

— Вам нельзя.

— Он знает, кто следил за Ребеккой. И знает, кто написал Эмили.

— Натан, вы только что пережили вооружённое нападение.

— Я переживал его три года. Просто сегодня у него появились свидетели.

Маркус долго смотрел на меня, потом отступил в сторону.

Кэлвин сидел за столом, сцепив руки. На его пальцах остались тонкие порезы от наручников. Рядом лежал пластиковый стакан с остывшим кофе.

Он поднял глаза.

— Твоя дочь красивая девушка.

Я не сел.

— Ещё раз произнесёшь её имя — и будешь говорить со мной через адвоката.

— Ты всегда думал, что можешь спасти всех.

— Нет. Я просто перестал помогать тебе уничтожать людей.

Маркус включил запись.

В маленькой комнате зазвучал голос Кэлвина.

«Ребекка, не отправляй файл. Коул всё равно ничего не поймёт. Он поверит лесу, но не людям».

Кэлвин замер.

Он слышал собственные слова впервые со стороны.

Запись продолжалась.

«Если ты не отдашь карту, мы доберёмся до Нейтана. Потом до девочки».

Эмили была ребёнком, когда это произошло.

Кэлвин закрыл лицо ладонями.

— Я не хотел, чтобы её трогали.

— Но ты назвал её, — сказал я. — Сам.

— Воун заставил.

— А кто отправил сообщение сегодня?

Он молчал.

Маркус выключил запись.

— Отвечай.

Кэлвин посмотрел на меня.

— Я не знаю.

— Тогда почему ты улыбаешься?

Его улыбка исчезла.

На следующий день выяснилось, что сообщение отправили не из камеры. Телефон Воунa был подброшен охраннику, а сам Воун уже давно держал второй аппарат в тайнике под наручным браслетом. Он рассчитывал, что страх заставит меня отдать карту памяти и забрать обвинения.

Но карта была не единственным доказательством.

Пока мы были в расселине, служба проверила автомобиль Воунa. Под двойным дном нашли тетрадь с датами, координатами и суммами. Там были имена клиентов, маршруты, номера разрешений и отметки напротив животных, которых официально никогда не существовало.

Рядом лежала фотография Ребекки.

На обороте было написано: «Убедить замолчать».

В тот вечер Воун попытался заключить сделку.

Он предложил признаться в браконьерстве, если ему уберут обвинение в угрозах Эмили и смерти Ребекки.

Прокурор отказал.

— Вы больше не управляете условиями, — сказал он.

Воун впервые потерял самообладание.

— Вы понятия не имеете, сколько людей я могу уничтожить.

— Зато теперь мы знаем, сколько людей вы уже уничтожили.

Кэлвин получил срок за незаконную охоту, покушение и участие в преступной сети. Трэвис заключил соглашение и стал главным свидетелем. Он показал, где находились остальные ловушки, и помог найти двух раненых животных.

Трэвис часто повторял, что не заслуживает прощения.

Я отвечал ему:

— Прощение и последствия — разные вещи.

Весной мать волчонка выпустили обратно в лес. Ей поставили лёгкий отслеживающий ошейник. Волчонок вырос быстро. Он больше не хромал, но каждый раз, когда ветер приносил запах людей, первым поднимал голову.

Я видел их в последний раз через шесть недель после той ночи.

Они стояли на гребне над северной расселиной. Волчица была впереди. Молодой самец — рядом. Шрамированный вожак замыкал стаю и смотрел прямо на меня.

Я не пытался приблизиться.

Просто снял с шеи компас Ребекки и поднял его в ладони.

Стрелка дрогнула.

Потом повернулась на север.

Через четыре месяца я переехал ближе к Миссуле. Снял небольшой дом с красной верандой и устроился консультантом в центр восстановления диких животных. По утрам я чистил вольеры, проверял кормушки и записывал в журнал всё, что раньше считал слишком мелким, чтобы сохранить: кто первым подошёл к воде, кто научился снова доверять человеку, где на снегу появились свежие следы.

Эмили приезжала по воскресеньям.

Однажды она привезла рисунок. На нём были лес, девятнадцать белых точек и человек с маленьким круглым предметом на груди.

— Это ты? — спросил я.

— Нет, — сказала она. — Это тот, кто наконец вернулся.

Я не стал спрашивать, что она имела в виду.

Мы пили чай на веранде, и впервые за много лет мне не хотелось, чтобы вечер заканчивался.

Иногда Воун писал из тюрьмы.

Сначала требовал.

Потом угрожал.

Потом прислал короткую записку: «Ребекка хотела бы, чтобы ты знал правду».

Я долго держал лист в руках, а потом ответил одной строкой:

«Я уже знаю достаточно. Больше не приходите в мою жизнь».

Это был не жест мести.

Просто дверь, которую я наконец закрыл сам.

Первый снег выпал в конце октября. Я вышел на крыльцо, поправил шарф и заметил на перилах тонкие следы звериных лап. Наверное, это была лисица. Может быть, енот. Я не стал проверять.

В кармане лежал компас Ребекки. Стекло всё ещё было треснувшим, стрелка всё ещё заедала, но теперь я знал: иногда направление находят не по прибору.

Иногда его показывает тот, кого ты спас.

Я сжал компас и посмотрел на белый лес.

Волки уже ушли.

Но я больше не боялся тишины.