ЧАСТЬ 4 — Бывший муж пригласил меня на рождественский ужин как одинокую незнакомку, но у входа его улыбка вдруг исчезла

ЧАСТЬ 4

…в клинике, которой больше не существовало.

Я вбежала в кабинет и увидела Картера на высокой кушетке. На его груди прикреплялись электроды, прибор тихо щёлкал, выводя на экран зелёную линию.

Мейсон, Рейд и Оуэн стояли у стены, крепко держась за руки. Доктор Рид просматривал снимок, нахмурив брови.

— Что с ним? — спросила я.

— Сейчас угрозы нет. Но этот шрам настоящий. Операция была проведена, когда ему было около двух недель.

— Я не давала согласия ни на какую операцию.

— Потому что вы были в реанимации после родов, — сказал доктор. — В документах указано, что разрешение подписал отец.

Я повернулась к Гранту.

Он стоял у двери, будто надеялся слиться с белой стеной.

— Ты подписал?

— Я не помню.

Артур ударил тростью по полу.

— Ты помнишь. Ты сам отвёз его в частную клинику.

— Он задыхался! — сорвался Грант. — Врачи сказали, что без операции он умрёт.

— Почему об этом не сказали мне? — спросила я.

Грант посмотрел на меня, и его лицо стало старше на десять лет.

— Потому что после операции врачи сообщили, что нужен постоянный контроль. Мать сказала: если ты узнаешь, ты заберёшь детей и расскажешь всем о наследственной болезни. Мы не могли допустить, чтобы сделка с фондом сорвалась.

Я услышала только последнее слово.

— Сделка.

— Я думал, что если сохраню фонд, то смогу обеспечить вас. Потом всё закрутилось. Развод, документы, новая жизнь…

— Ты оставил ребёнка без наблюдения ради подписи на договоре.

— Я хотел защитить будущее.

— Нет. Ты защищал право распоряжаться чужими деньгами.

Картер смотрел на него с кушетки.

— Папа, я мог умереть?

Грант повернулся к сыну.

— Нет. Ты был спасён.

— Но ты спрятал это от мамы.

Мальчик говорил тихо, и от этого каждое слово звучало страшнее крика.

Доктор Рид положил на стол старую медицинскую карту.

— Операция была успешной. Но Картеру нужен осмотр раз в год. Остальным трём мальчикам — расширенное обследование. Все сведения должны быть внесены в их официальные карты.

Я подписала согласие дрожащей рукой.

Грант сделал шаг ко мне.

— Елена, я оплачу всё. Лучших специалистов, лечение, любую сумму.

— Деньги не вернут восемь лет, когда я каждую ночь боялась, что у Картера остановится сердце, а не знала даже почему.

— Я могу исправить это.

— Начни с правды.

Вечером совет фонда собрался в поместье. За длинным столом сидели трое родственников, два доверенных управляющих и нотариус Марта Белл. За окнами метель била в стекло, а на стене тикали часы, подаренные Артуру после военной операции.

Марта положила перед всеми документы.

— Согласно уставу, если у Гранта Эшфорда есть дети, рождённые до заключения сделки, право распоряжения фондом переходит к их законным представителям до достижения детьми совершеннолетия.

Грант поднялся.

— Это незаконно. Елена пытается воспользоваться детьми.

Я тоже встала.

— Тогда объясни совету, почему ты подписал отказ от отцовства, имея медицинские документы о беременности.

Марта подняла глаза.

— У нас есть подтверждение. Доктор Рид предоставил оригинал журнала. Кроме того, господин Артур Эшфорд передал заявление, подписанное Викторией.

Виктория сидела, сцепив руки на коленях. Её жемчужная брошь была снята и лежала рядом с салфеткой.

— Я виновата, — сказала она. — Но Грант не знал обо всех документах.

Артур повернулся к ней.

— Он знал достаточно.

— Я хотела спасти его от позора.

— Ты спасала не его. Ты спасала фамилию, которой уже никто не верит.

Грант ударил ладонью по столу.

— Вы все говорите так, будто я один всё уничтожил! Отец молчал, мать скрывала бумаги, Елена исчезла и растила детей назло мне!

— Я исчезла? — спросила я. — Ты пришёл в роддом один раз. Не вошёл в палату. Не спросил, как зовут сыновей. Ты оставил на стойке конверт с деньгами и записку: «Не звони мне больше».

Он побледнел.

— Я не помню записки.

— Я помню.

Я достала из сумки маленький холщовый мешочек. Внутри лежал медный жетон от шкафчика роддома, который я хранила все эти годы. На обратной стороне была нацарапана дата рождения мальчиков. В тот день я записала имена сама, потому что Грант отказался выбрать хотя бы одно.

Картера звали Картером, потому что он первым открыл глаза. Мейсон родился через семь минут. Рейд — ещё через четыре. Оуэн — последним, самым маленьким, но громче всех кричавшим.

Я положила жетон на стол.

— У тебя были деньги, фамилия и возможность узнать всё. У меня были четыре младенца и один жетон из шкафчика. И я всё равно справилась.

Оуэн, сидевший рядом с братьями, вдруг встал.

— Мам, можно я скажу?

Я кивнула.

Он подошёл к Гранту и протянул ему маленький бумажный свёрток.

— Это тебе.

Грант развернул бумагу. На ней детскими буквами было написано: «Для папы. Если ты настоящий».

Внутри лежал рисунок четырёх мальчиков, стоящих рядом с женщиной. Справа был нарисован высокий человек без лица.

Грант долго смотрел на него.

— Почему у меня нет лица? — спросил он.

Оуэн пожал плечами.

— Я не знал, какое оно у тебя.

В комнате никто не двинулся.

Грант медленно сел.

Камилла сняла помолвочное кольцо и положила его рядом с рисунком.

— Я не выйду за человека, который способен спрятать собственного ребёнка ради сделки.

— Камилла…

— Не объясняй. Я слышала достаточно.

Она повернулась ко мне.

— Мне жаль, что я пришла сюда в платье, будто это праздник.

— Праздник здесь не для нас, — сказала я. — Но ты не обязана нести их ложь дальше.

Камилла ушла. Грант не пошёл за ней.

Нотариус объявила решение совета: сделка отменяется, управление фондом временно передаётся независимому попечительскому совету, а доли четверых мальчиков будут закреплены официально. Грант лишался права единолично распоряжаться имуществом.

Артур подписал бумаги первым.

— Я передаю свою долю детям, — сказал он. — И отдельно оплачиваю их медицинское наблюдение.

Я посмотрела на него.

— Не покупайте прощение.

— Я знаю, — ответил он. — Поэтому буду просто выполнять то, что должен.

Виктория тоже взяла ручку, но долго не могла поставить подпись.

— Елена, могу я увидеть мальчиков?

Картер подошёл ко мне.

— Мам, ты решаешь.

Я услышала в его голосе не детскую зависимость, а осторожность человека, который уже научился различать обещания и поступки.

— Один раз, — сказала я Виктории. — И без разговоров о фамилии, наследстве и позоре.

Она кивнула, плача так тихо, что слёзы просто падали на бумаги.

Грант остался последним.

Он подошёл к Картеру, но остановился на расстоянии вытянутой руки.

— Я не прошу тебя назвать меня отцом, — сказал он. — Я даже не знаю, имею ли право просить встречи. Но я хочу быть рядом на обследовании. Если ты позволишь.

Картер посмотрел на него, потом на меня.

— Ты будешь сидеть в коридоре. И не уйдёшь, если станет скучно.

— Не уйду.

— И не будешь покупать мне подарки вместо разговоров.

— Не буду.

Мейсон нахмурился.

— А нам тоже можно ничего не покупать?

Грант впервые за весь вечер почти улыбнулся, но улыбка вышла болезненной.

— Вам тоже.

Рейд спросил:

— А если мы не захотим тебя видеть?

Грант опустил голову.

— Тогда я всё равно буду ждать разрешения. Не за дверью, а там, где вы сможете меня найти.

Я не знала, станет ли он когда-нибудь отцом. Кровь не даёт этого звания автоматически. Его получают годами, маленькими поступками, когда никто не смотрит.

Но утром, перед отъездом, Картер сам подошёл к Гранту и протянул ему медицинскую карточку.

— Держи. Только не потеряй.

Грант взял её обеими руками.

— Не потеряю.

— И прочитай всё, а не только первую страницу.

Мы вышли из поместья, когда снег немного ослаб. Мальчики спорили, кому сидеть впереди, Артур стоял на крыльце рядом с нотариусом, а Виктория держала в руках рисунок Оуэна.

Я уже садилась в машину, когда услышала голос Гранта.

— Елена.

Я обернулась.

Он держал медный жетон от роддома. Я даже не заметила, как он забрал его со стола.

— Ты оставила это.

— Нет, — ответила я. — Я дала тебе посмотреть.

Грант протянул жетон обратно.

— Тогда я верну. Это не моё.

Я забрала его и закрыла ладонь.

В салоне Картер уже пристегнулся. На его коленях лежала медицинская карточка, а рядом — пустой лист бумаги.

— Мам, — спросил он, — если папа придёт на обследование, можно я сам запишу время?

— Можно.

— И я напишу ему, куда приходить.

Он взял ручку и вывел крупными буквами: «Кабинет три. Не опаздывать».

Потом подумал и добавил ниже:

«Мы будем ждать только десять минут».

Картер поднял лист к стеклу, чтобы Грант увидел его с крыльца.

А под рождественскими огнями, среди портретов мужчин, которые всю жизнь охраняли фамилию, Грант впервые получил не наследство и не прощение — всего лишь десять минут, которые должен был заслужить.