ЧАСТЬ 4

Проверяли не только деньги Антонины Петровны. Вопросы уже задавали ему самому.

Телефон Павла лежал на полу, а из динамика продолжал доноситься далёкий голос.

— Павел Сергеевич, вы меня слышите? Нам необходимо, чтобы вы завтра явились для дачи объяснений по операциям магазина.

Он поднял аппарат, но ответить не смог.

Антонина Петровна смотрела на него с такой яростью, будто только сейчас поняла: сын не собирался спасать её. Он просто надеялся, что спасут его.

— Ты сказал, что всё под контролем, — прошептала она.

— Мама, замолчи.

— Ты сказал, что у неё ничего нет!

Я почувствовала, как Алиса сжала мою руку. Её медная заколка зацепилась за край моего рукава и тихо звякнула.

Этот маленький звук вернул меня в реальность.

— Илья Андреевич, что мне делать дальше?

— Не спорить. Не подписывать ни одной бумаги. Завтра мы подадим заявление о признании расписки недействительной и приложим запись вашего отца.

— А магазин?

— Он оформлен на вас. Но пока вы не проверите все счета, не пускайте туда мужа.

Павел резко повернулся.

— Ты не можешь вот так выставить меня из собственного дела.

— Оно никогда не было твоим.

— Я пять лет помогал!

— Ты пять лет имел доступ к деньгам.

Он открыл рот, но ничего не сказал.

Антонина Петровна схватила сумку и направилась к двери. На пороге она остановилась.

— Ты ещё пожалеешь. Без Павла ты одна не справишься.

— Возможно, — ответила я. — Но я хотя бы буду знать, с кем имею дело.

Она ушла, громко стуча каблуками по лестнице.

Гости молчали. Потом одна из мам девочек осторожно спросила:

— Марина, может, мы уйдём?

Я кивнула.

Через десять минут квартира опустела. На столе стоял несрезанный торт, а десять свечей плавились в разноцветных лужицах воска.

Павел не ушёл.

Он сидел на краю стула и смотрел на свои ладони.

— Я не хотел, чтобы всё так вышло, — сказал он.

— Ты хотел, чтобы я платила долг, которого не было.

— Мама настаивала.

— Но ты поддержал её.

— Я думал, ты всё равно простишь.

Я взяла телефон и включила запись отца снова. Не для него. Для себя.

Из динамика прозвучал его голос:

— Не отдавай им магазин, Марина.

Павел вздрогнул.

— Выключи.

— Почему? Тебе неприятно слышать, что сказал человек, которого ты обманул?

— Я не обманывал тебя.

Запись продолжалась. На ней отец называл даты переводов, номера счетов и даже описывал разговор, который Павел вёл с Антониной в его кабинете. Павел слушал, не двигаясь.

Когда запись закончилась, он закрыл лицо руками.

— Это мы сказали, — прошептал он. — Мы действительно так говорили.

Впервые он услышал собственные слова со стороны. И понял, что оправдание не меняет их смысла.

На следующий день я сменила замки в магазине.

Бухгалтер обнаружила ещё семь переводов на счёт Антонины Петровны. В назначении платежа Павел каждый раз писал: «на хозяйственные расходы». Общая сумма оказалась больше миллиона.

Я не почувствовала радости.

Только усталость.

Юрист подал документы в тот же вечер. Антонина пыталась забрать расписку, звонила моим поставщикам, убеждала их, что магазин скоро закроется. Павел дважды приезжал к двери с цветами и один раз — с бумагами о «мирном соглашении».

Я не открыла.

Через неделю он пришёл в квартиру, пока Алиса была в школе. На нём была та самая рубашка, в которой он встречал меня после роддома. Раньше от одного её вида у меня щемило сердце. Теперь я заметила только засохшее пятно от чернил на манжете.

— Я могу всё исправить, — сказал он.

— Ты уже всё исправил. Теперь я вижу правду.

— Мама не даст мне денег на адвоката.

— Это не моя ответственность.

Он посмотрел на пустую полку в прихожей. Там раньше стояла его фотография с Алисой у моря. Я сняла её утром и убрала в коробку.

— Ты даже фотографию убрала?

— Мне нужно было освободить место.

Павел сел, словно ноги перестали держать.

— Марина, я люблю тебя.

— Любовь не требует отдавать ей магазин и подписывать чужие долги.

Он долго молчал.

Потом спросил:

— А если я всё верну?

— Тогда ты вернёшь деньги. Но не пять лет, в которые я верила тебе.

В суде всё закончилось через три месяца. Судья признала требования Антонины Петровны необоснованными, расписку — неподтверждённой, а представленные мной документы и запись — достаточными доказательствами. Следствие отдельно проверило переводы Павла и установило, что деньги выводились со счёта магазина без моего согласия.

Антонина получила условный срок и обязанность вернуть деньги. Павел подписал соглашение о разделе имущества и уехал к своей сестре в другой город. Он больше не имел права распоряжаться магазином.

Я не праздновала их поражение.

В тот вечер я просто закрыла дверь магазина и впервые за много лет пошла домой не бегом.

Через пять месяцев мы с Алисой переехали в небольшую квартиру над новой мастерской. Под окнами росли липы, а по утрам в подъезде пахло свежим хлебом. Я открыла второй зал для занятий по составлению букетов и наняла помощницу — девочку по имени Лена, которая раньше боялась даже держать секатор.

Алиса стала рисовать на упаковочной бумаге. Она изображала дома с большими окнами, букеты и нас вдвоём. На одном рисунке у меня были огромные руки.

— Почему такие? — спросила я.

— Потому что ты теперь всё можешь удержать, — ответила она.

Я засмеялась, а потом заплакала. Тихо, чтобы она не испугалась.

В начале ноября выпал первый снег. Я открыла магазин раньше обычного, включила чайник и прикрепила на стену расписание заказов. В кармане пальто лежала медная заколка в форме листа гинкго. Алиса сняла её перед школой и попросила сохранить до вечера.

Около полудня пришло сообщение от Павла.

«Я продал машину. Могу вернуть часть денег. Давай встретимся. Я всё понял».

Я прочитала его дважды.

Потом ответила:

«Переводи через юриста. Встречаться нам больше не нужно».

Он написал ещё одно сообщение.

«Ты правда ничего не чувствуешь?»

Я посмотрела на белые хлопья за окном, на Ленины неловкие букеты и на рисунок Алисы, приколотый к кассовому аппарату.

Я чувствовала.

Но это уже не была обязанность спасать человека от последствий его выбора.

Вечером Алиса вернулась и спросила, можно ли ей самой открыть мастерскую в субботу. Я дала ей ключ, и она торжественно повесила его на красную ленту.

— Только не потеряй, — сказала я.