ЧАСТЬ 4

Я не успела ответить.

Связь оборвалась.

Я стояла посреди комнаты, сжимая телефон так сильно, что побелели костяшки пальцев.

Августин смотрел на меня.

— Что он сказал?

— Назвал маму. И сказал, чтобы я приехала одна.

Доктор Холт резко поднялся.

— Вы не поедете.

— Он знает, где она.

— Именно поэтому вы не поедете.

Марко уже говорил по рации. Его голос оставался спокойным, но лицо стало жёстким.

— Машина к больнице будет через три минуты.

Я достала из кармана жестяную коробочку. На красной эмали виднелась царапина, похожая на молнию.

Августин заметил её.

— Он сказал именно про неё?

— Да.

— Значит, Виктор знает, что запись у тебя.

— В коробочке нет записи.

— Он этого не знает.

Доктор Холт посмотрел на меня.

— Где телефон с записью?

— У полицейского.

— Тогда почему он уверен, что она у вас?

Я вспомнила ночь, когда помощник Виктора вошёл в комнату. Перед тем как убежать, он посмотрел не на меня, а на мой карман.

— Он видел, как я убрала телефон.

Марко закончил разговор.

— В больнице уже работают полицейские. Ваша мать в безопасности.

Я закрыла глаза.

Только тогда поняла, что всё это время не дышала.

Августин откинулся на подушки. На его лице не осталось прежней властности.

— Виктор начнёт звонить адвокатам, — сказал он. — Потом попытается договориться с людьми, которые приехали меня арестовать.

— Вас арестуют?

— Если повезёт.

Доктор Холт посмотрел на него с усталостью человека, который слишком долго наблюдал за одной и той же ошибкой.

— В этот раз вы не будете решать всё сами.

— Я всегда решал сам.

— Именно поэтому вы лежите здесь.

Через час в дом вошли следователи. Виктора нашли в соседнем особняке. Он успел переодеться, собрать документы и позвонить трём адвокатам, но не успел уничтожить камеры.

Когда его привели в кабинет, он ещё улыбался.

— Это недоразумение, — сказал он.

— Конечно, — ответил следователь. — Тогда вы без возражений прослушаете запись.

На столе стоял небольшой динамик.

Послышался голос Виктора.

«Если он примет этот флакон, утром всё будет выглядеть как осложнение после операции».

Улыбка исчезла с его лица.

— Это вырвано из контекста.

— В каком контексте вы обсуждаете отравление собственного брата? — спросил следователь.

— Я не говорил этого.

Запись продолжилась. Прозвучал голос его помощника, затем мой вопрос, затем хриплый голос Августина.

Виктор слушал самого себя.

И впервые понял, что никакая власть не может заставить слова вернуться в рот.

— Я требую адвоката, — сказал он.

— Требуйте, — ответил следователь. — Но сначала посмотрите на фотографии.

На снимках Виктор стоял у больницы в день покушения. Рядом с ним был человек, которого видела моя мать.

Адвокат приехал через сорок минут.

Он поговорил с Виктором за закрытой дверью, потом вышел с серым от усталости лицом.

— Я не буду представлять вас, — сказал он.

Виктор вскочил.

— Ты понимаешь, кто я?

— Теперь понимаю.

Это была первая дверь, которую Виктор не смог открыть деньгами.

В больнице мама лежала под тонким голубым одеялом. На тумбочке стоял пластиковый стакан с водой и вазочка с двумя мандаринами.

Когда я вошла, она улыбнулась.

— Ты приехала одна?

Я села рядом и взяла её за руку.

— Нет. Со мной приехала целая армия.

— Тогда я могу не волноваться.

— Мам, почему ты не сказала мне про Виктора?

Она долго смотрела в окно.

— Потому что ты и так всю жизнь спасала меня. Я не хотела, чтобы ты ещё спасала чужого жестокого человека.

— Он оплатил твоё лечение.

— Это не делает его добрым.

— Он спас мне жизнь, — сказала я.

Мама сжала мои пальцы.

— Иногда человек может сделать правильный поступок по неправильной причине. Это не превращает его в хорошего. Но и не отменяет того, что он сделал.

Через два дня Августина перевели в палату под охраной. Его компания заморозила счета, несколько ресторанов закрылись, а люди, которые годами кланялись ему, внезапно перестали отвечать на звонки.

Он пытался вернуть контроль.

Звонил Марко.

Звонил доктору Холту.

Звонил мне.

Марко не отвечал.

Доктор Холт сказал:

— Я лечил его девятнадцать лет. Но быть его щитом больше не буду.

Когда Августин позвонил мне, я подняла трубку после третьего гудка.

— Ты должна приехать, — сказал он.

— Зачем?

— Мне нужно обсудить твою мать.

— Её лечение оплачивается фондом помощи свидетелям.

Он замолчал.

— Я могу сделать больше.

— Вы уже сделали достаточно.

— Я не хотел, чтобы тебе навредили.

— Но вы поставили меня между собой и человеком, который хотел вас убить.

— Я доверял только тебе.

Я посмотрела на свою форму, брошенную на спинку стула. На кармане осталась белая полоска от медицинского маркера.

— Доверие не выглядит как ловушка, господин Кастелло.

Он ничего не ответил.

Через неделю следователь попросил меня ещё раз прийти в участок. Там показали запись с камеры из кабинета Виктора.

Он сидел перед динамиком и слушал собственные слова.

«После четверга Августин ничего не вспомнит».

Я видела, как он менялся.

Сначала отрицал.

Потом злился.

Потом пытался обвинить помощника.

А потом просто сидел, глядя на свои руки.

Никто не кричал.

Никто не мстил.

Ему впервые пришлось услышать себя без привычного шума подчинённых, которые перебивали правду лестью и страхом.

На следующий день Виктору предъявили обвинения. Его помощник заключил сделку и подтвердил всё: маршрут, флакон, звонок в больницу и угрозы моей матери.

Августин тоже дал показания.

Но после этого он больше не выглядел победителем.

Он выглядел человеком, который слишком поздно понял цену одиночества.

В его особняке опустела гостевая комната. Там стояла моя раскладная кровать, маленькая сумка и коробочка с мамиными таблетками.

Я забрала вещи утром.

На подоконнике осталась фотография его дочери. Та самая, в серебряной рамке, с жёлтой звездой на обороте.

Я хотела оставить её там.

Но Августин остановил меня.

— Возьми.

— Это ваша дочь.

— Я слишком долго держал её в комнате, где никто не смеялся.

Я не знала, что сказать.

Он протянул фотографию.

— Пусть хотя бы один человек помнит её не как причину моей ярости.

Я взяла рамку.

Через три месяца мама вернулась домой.

Она ходила медленно, держась за кухонный стол, но снова сама раскладывала таблетки по дням и ругалась, если я пыталась сделать это вместо неё.

— Я не беспомощная, — говорила она.

— Я знаю.

— Тогда перестань смотреть на меня так, будто я сейчас исчезну.

— Я просто проверяю.

— Ты проверяешь каждые пять минут.

— Медсестра во мне не умеет отдыхать.

Мама улыбалась.

Мы переехали из тесной квартиры в Бруклине в маленький домик на окраине Нью-Джерси. Там была веранда, скрипучая лестница и окно кухни, за которым росла яблоня.

Я устроилась в отделение кризисной помощи при районной больнице.

В первый рабочий день молодой пациент разбил стакан и закричал, что ненавидит всех вокруг.

Я не отступила.

Просто поставила перед ним воду и сказала:

— Когда закончите кричать, я всё ещё буду здесь.

Он посмотрел на меня так, словно впервые услышал эту фразу.

Через неделю он попросил прощения.

Через месяц начал помогать другим пациентам.

Я не рассказывала коллегам об Августине. Не рассказывала о Викторе. Только хранила в шкафчике фотографию девушки с жёлтой звездой и жестяную коробочку с красной эмалью.

Иногда мама брала её в руки.

— Ты всё ещё носишь мои таблетки?

— Теперь там леденцы.

— Врёшь.

— Один леденец и две таблетки.

— Вот теперь похоже на правду.

Зимой выпал первый снег.

Мама сидела на веранде, закутавшись в плед, а я принесла ей чай. На кухонном холодильнике висел рисунок моей племянницы: дом, яблоня и две фигурки под огромным жёлтым солнцем.

Внизу было написано: «Тётя Белль больше не боится».

Я долго смотрела на эти слова.

Потом сняла рисунок и поставила рядом с фотографией дочери Августина.

В тот вечер пришло сообщение с незнакомого номера.

«Я вернулся домой. Врачи говорят, что мне лучше. Ты могла бы снова работать со мной. Я заплачу вдвое больше. Нам обоим нужен второй шанс».

Я перечитала его дважды.

Не потому, что хотела вернуться.

Потому что раньше я обязательно стала бы искать оправдание.

Я бы сказала себе, что он одинок.

Что он напуган.

Что за жестокостью прячется боль.

Теперь я знала: чужую боль можно понять, не отдавая ей свою жизнь.