ЧАСТЬ 4

…но и способ вернуть всё, что у нас отняли.

Утром больницу оцепили.

Эдрика перевели в следственный изолятор, а Бренду оставили в отдельной комнате под охраной. Она несколько раз пыталась дозвониться до адвоката, но тот не приехал.

— Он больше не представляет меня, — сказала она, глядя на погасший экран телефона.

— Почему? — спросила я.

Бренда долго молчала.

— Потому что Эдрик велел ему подать заявление, будто вы украли документы. Адвокат увидел записи и отказался участвовать.

Через час Елена принесла нам новости. Нотариуса нашли живым. Он успел назвать номер камеры хранения, куда Эдрик заставил его отнести оригинал завещания.

Камера находилась на старом железнодорожном вокзале, в сорока минутах от города.

— Мы поедем туда с вами, — сказал Алан.

— Нам можно вставать? — спросила Хлоя.

Доктор Купер строго посмотрел на нас.

— Только под наблюдением. И без геройства.

— Мы уже достаточно долго ждали, пока взрослые будут решать за нас, — ответила я.

Он вздохнул.

— Тогда хотя бы возьмите куртки.

На вокзале пахло мокрым камнем и дешёвым кофе. Елена открыла камеру хранения ключом, который передал нотариус.

Внутри лежала металлическая коробка.

На крышке была выцарапана буква «Д».

Алан открыл её дрожащими пальцами. Внутри оказались завещание, резервные ключи от банковской ячейки и конверт, адресованный нам обеим.

Я развернула письмо.

Почерк отца я узнала сразу. Наклонные буквы, маленькие промежутки между словами, крошечная точка над каждой буквой «й».

«Если вы читаете это вместе, значит, вы уже достаточно взрослые, чтобы понять: деньги не делают человека свободным. Свободным его делает право сказать правду и быть услышанным».

Хлоя заплакала.

Я дочитала письмо до конца. Отец предусмотрел всё: если кто-то попытается получить доступ к фонду до нашего совершеннолетия, банк должен был уведомить его доверенное лицо — Алана. Но уведомления не приходили, потому что Бренда изменила адрес электронной почты и перехватывала письма.

Алан закрыл глаза.

— Я должен был проверить.

— Ты теперь здесь, — сказала я.

— Слишком поздно.

— Но не навсегда.

Эдрик услышал собственные слова через три дня.

В комнате для допросов следователь включил запись, на которой он говорил: «Завтра им восемнадцать. Если не подпишут, заставим».

Эдрик сидел напротив, побледневший, с ладонями на столе.

— Это монтаж, — сказал он.

— Ваша интонация? — спросил следователь.

— Можно подделать.

— Ваши слова о телевизоре, кольце и лестнице тоже подделали?

Эдрик замолчал.

На экране показывали фотографии его рук, заключение врача, банковские переводы и записи с телефона. Он слышал себя со стороны и постепенно понимал: каждое отрицание только добавляет новый фрагмент к картине.

Когда запись закончилась, следователь спросил:

— Вы хотите что-нибудь добавить?

Эдрик поднял голову.

— Я просто воспитывал их.

— Нет, — ответил следователь. — Вы ломали их, чтобы получить деньги.

Эдрик впервые не нашёл, что сказать.

Суд начался через четыре месяца.

Я не хотела видеть его, но всё равно пришла вместе с Хлоей. Мы сидели рядом, держась за руки под столом. На Хлое была светлая рубашка, а у меня — тонкий шарф, который она подарила мне после больницы.

Бренда дала показания первой.

Она говорила тихо, часто сбивалась и не поднимала глаз.

— Я боялась, — сказала она.

Прокурор спросил:

— Вы боялись за себя или за дочерей?

Бренда сжала край кафедры.

— Сначала за себя. Потом поняла, что уже боюсь их молчания.

В зале стало тихо.

Хлоя закрыла глаза.

Я не чувствовала торжества. Только усталость.

Когда настала моя очередь, адвокат Эдрика попытался представить меня мстительной девочкой, которая всё придумала ради денег.

— Вы признаёте, что после достижения восемнадцати лет должны были получить значительное состояние? — спросил он.

— Да.

— И потому вам было выгодно обвинить отчима?

Я посмотрела на судью.

— Если бы мне нужны были деньги, я бы не ждала три месяца, пока он избивает нас. Я бы просто рассказала правду раньше. Но раньше никто не верил.

Адвокат замолчал.

Елена показала записи. Доктор Купер объяснил, почему травмы не могли появиться от падения с лестницы. Алан представил завещание, банковские выписки и подтверждение перехвата писем.

Приговор вынесли через два дня.

Эдрика признали виновным в насилии, мошенничестве и незаконном удержании средств. Он получил длительный срок и потерял право приближаться к нам.

Бренда заключила соглашение со следствием. Она вернула часть денег и обязалась пройти лечение и общественную программу помощи женщинам, которые боятся уйти от насилия.

Я не простила её сразу.

Наверное, и не должна была.

Но однажды она написала мне письмо без оправданий. В нём было всего несколько страниц и одна честная фраза: «Я поставила собственный страх выше вашей безопасности».

Я сохранила письмо, но не ответила.

Пустая комната Эдрика осталась в нашем доме на несколько недель. Его шкаф был распахнут, полки — голые. На стене виднелся светлый прямоугольник, где раньше висела фотография нашей семьи.

Я сняла её сама.

На полу всё ещё лежал серебристый зажим Хлои в форме маленькой луны. Мы нашли его под диваном после возвращения из больницы.

Хлоя подняла его и спросила:

— Выбросить?

— Нет.

— Почему?

— Чтобы помнить не его. А то, что мы всё-таки выжили.

Через семь месяцев мы переехали в другой город.

Алан снял для нас небольшую квартиру рядом с университетом. Я начала учиться на судебного бухгалтера, как когда-то мечтал отец. Хлоя записалась на занятия по рисованию и повесила над кроватью картину с двумя девушками, стоящими спиной к спине.

— Это мы? — спросила я.

— Нет, — ответила она. — Это мы такими станем.

Мы научились спать без света в коридоре.

Научились не вздрагивать от громких шагов.

Научились покупать продукты, не спрашивая разрешения.

Первый снег выпал в ноябре. Я стояла у окна с чашкой чая, а Хлоя рисовала на запотевшем стекле две луны.

Телефон завибрировал.

Сообщение было от неизвестного номера.

«Я изменился. Дайте мне поговорить. Вы всё ещё моя семья».

Я прочитала его дважды.

Потом показала Хлое.

Она не заплакала. Только спросила: