ЧАСТЬ 4 — Я узнала, зачем муж обнимал меня во сне после трёх лет разлуки, но когда назвала условие развода, его улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

Я не успела спросить, как Себастьян оформил кредит на имя моей матери. Следователь уже забрал документ со стола.

— Он использовал электронную доверенность, — сказал Октавио. — Но подтверждение пришло с номера, зарегистрированного на его помощника.

— Где сейчас этот человек? — спросил отец.

Телефон одного из следователей зазвонил.

— В аэропорту, — ответил он после короткого разговора. — Пытается вылететь в Панаму.

Себастьян резко повернулся к двери.

— Вы не имеете права меня удерживать.

— Никто вас не удерживает, — спокойно сказал следователь. — Но вы должны остаться для дачи объяснений.

— Мариана, скажи им, что это ошибка.

Я посмотрела на его лицо. Ещё недавно я знала каждую его улыбку, каждую складку возле глаз, каждое движение плеч. Теперь передо мной стоял незнакомый человек, который пытался заставить меня снова открыть ему дверь.

— Это не ошибка, Себастьян.

Он замолчал.

Через час мы с Октавио приехали к моим родителям. Дождь закончился, но сад блестел от воды. На ступеньках лежали мокрые листья магнолии.

Мать сидела в гостиной и держала в руках письмо из банка.

— Я подписала только один лист, — сказала она. — Он приехал утром и сказал, что это нужно для твоей защиты.

— Ты ему поверила?

Она посмотрела на меня.

— Я поверила, что ты всё ещё с ним.

Эти слова ударили сильнее, чем я ожидала.

Отец включил запись с камеры у ворот. На экране Себастьян входил в дом вместе со своим помощником. В руке он держал папку с красной застёжкой. Та самая папка, которую он хотел заставить меня подписать в первый день.

Октавио остановил изображение.

— Вот физическое доказательство. Он приехал не просить развод. Он приехал получить подтверждение для банка.

На следующий день Себастьян услышал собственный голос не из маленького динамика, а в кабинете следователя. Запись воспроизводилась снова и снова.

— Мариана подпишет всё, если я вернусь к ней с правильным лицом.

Себастьян сидел напротив, руки лежали на столе. На третьем воспроизведении он закрыл глаза.

— Я не это имел в виду, — пробормотал он.

— Вы сказали это сами, — ответил следователь.

— Я был зол.

— Вы планировали подделку документов три года.

— Я хотел сохранить компанию.

— За счёт своей жены?

Себастьян ничего не ответил.

В тот момент он впервые услышал себя со стороны. Не мужа. Не руководителя. Не человека, который якобы спасал семью.

Обычного лжеца.

Банк заморозил кредит до окончания проверки. Счета, через которые переводились деньги, заблокировали. Совет директоров отстранил Себастьяна от управления группой, а его помощник согласился дать показания в обмен на защиту.

Камилла тоже подписала показания.

Она пришла ко мне через неделю. На ней было простое бежевое пальто, а в руках — пакет с вещами, которые Себастьян когда-то подарил ей.

— Я не прошу прощения, — сказала она.

— Почему?

— Потому что ты не обязана его принимать.

Я посмотрела на пакет.

— Что ты хочешь сделать?

— Вернуть всё, что смогу. Деньги, документы, переписки. И исчезнуть из его жизни.

— В моей жизни тебе тоже больше не нужно оставаться.

Она кивнула.

— Я знаю.

Когда она ушла, я поднялась в нашу спальню. На кровати всё ещё лежала подушка Себастьяна. На ней сохранился запах его сладкого геля, и от этого мне стало физически плохо.

Я открыла шкаф.

Половина полок была пустой. Он забрал костюмы, часы, дорожные сумки и даже маленькую деревянную шкатулку, где хранил билеты наших первых поездок.

На дне осталась только моя свадебная лента цвета тёмной вишни. Я нашла её в кармане его старого пиджака. Он, должно быть, забыл её.

Я долго держала ленту в руках.

Потом убрала её в ящик стола.

Не как память о нём.

Как напоминание о себе — той женщине, которая когда-то вошла в этот дом и думала, что любовь означает терпеть всё.

Через два месяца развод завершили. Не было громкого суда и журналистов у ворот. Октавио добился соглашения, по которому моя доля оставалась за мной, дом родителей освобождался от кредита, а Себастьян должен был возместить ущерб компании и моей семье.

Он потерял должность.

Камилла потеряла его.

Я потеряла только иллюзию, что уже давно должна была отпустить.

В день, когда я забрала вещи из нашей квартиры, Себастьян стоял в прихожей. На нём была та самая рубашка, в которой он вернулся из-за границы. Теперь она висела на нём мешком.

— Ты правда не хочешь попробовать снова? — спросил он.

Я посмотрела на пустую стену, где раньше висела наша свадебная фотография.

— Нет.

— После всего, что между нами было?

— Именно после всего, что между нами было.

— Я любил тебя.

— Возможно. Но ты любил ещё сильнее то, что мог получить через меня.

Он опустил глаза.

— Камилла ушла.

— Я знаю.

— У меня больше никого нет.

— Это не моя вина и не моя обязанность.

Я взяла коробку и вышла.

Через четыре месяца я сняла небольшую квартиру в Керетаро. В ней было много света, узкий балкон и кухня с окном во двор. По утрам я варила кофе в чашке с маленькими золотыми лимонами. Новую чашку я купила сама.

Я вернулась в семейную компанию и занялась проверкой договоров. Сначала мне было трудно входить в кабинет отца. Каждый стол напоминал о том, как долго я отсутствовала в собственной жизни.

Но постепенно я привыкла.

Я начала ходить пешком после работы. По воскресеньям ездила к матери, а отец научил меня разбираться в отчётах. Мы больше не говорили о Себастьяне за ужином.

Это стало первым признаком выздоровления.

Однажды вечером мать принесла мне рисунок моей маленькой племянницы Софии. На нём были дом, дерево и женщина с длинной тёмной лентой в руке.

— Это ты? — спросила я.

София кивнула.

— Ты теперь живёшь в своём доме.

Я прижала рисунок к груди.

— Откуда ты это знаешь?

— Ты сама сказала.

Я не помнила, чтобы говорила ей такие слова. Но, наверное, дети слышат не то, что мы произносим, а то, во что наконец начинаем верить.

На пятый месяц пришло сообщение от Себастьяна.

«Я закончил лечение. Я всё понял. Давай встретимся хотя бы на час. Я хочу объяснить».

Я прочитала его утром, пока за окном шёл первый снег.

Раньше я бы ответила сразу. Спросила, где он, ел ли, не нужна ли ему помощь.

Теперь я положила телефон экраном вниз.

Через несколько минут пришло второе сообщение.

«Ты не можешь вычеркнуть три года».

Я написала только одну фразу:

«Я не вычёркиваю их. Я больше не позволяю им управлять моей жизнью».

Он не ответил.

И я не ждала.

В тот вечер я достала из ящика свадебную ленту цвета тёмной вишни. Она была немного выцветшей, но всё ещё хранила форму узла, который я завязала в день свадьбы.

Я вынесла её на балкон.

Снег ложился на ткань и таял маленькими прозрачными каплями.

Я не выбросила ленту.

Я развязала её.

И впервые за много лет почувствовала, что воздух вокруг меня принадлежит мне.

На моём балконе больше никто не стоял за спиной.

Я была впереди.