ЧАСТЬ 4 — Муж привёл секретаршу на наш медовый месяц, а после моего спокойного ответа внезапно перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

…Я сначала решила, что ослышалась.

— К кому?

Марина не отвела взгляда.

— К вашему отцу.

У меня задрожали колени.

Отец считался погибшим при пожаре на складе два года назад. Александр тогда первым приехал в морг, опознал тело и настоял, чтобы я не задавала лишних вопросов. Он держал меня за плечи, пока я плакала, и повторял, что теперь мы остались друг у друга.

А теперь он ехал к человеку, которого я похоронила.

Марина быстро отдала распоряжения.

— Перекрыть выезды из больницы. Проверить палату. Не допустить контакта с пациентом.

Хлоя сидела у стены, бледная и неподвижная.

— Он сказал, что ваш отец умер, — прошептала она. — Но пару месяцев назад я видела переводы на имя лечебного учреждения. Александр говорил, что это оплата за старый долг.

Я почувствовала, как внутри что-то ломается.

Не страх.

Последняя надежда, что хоть одна часть моей прошлой жизни была настоящей.

Мы приехали в больницу через двадцать минут. Александр уже стоял у стойки регистрации. На нём был тот же костюм, в котором он улетал, но воротник рубашки распахнулся, а волосы намокли от дождя.

Увидев меня, он резко остановился.

— София.

— Ты приехал к моему отцу?

— Ты всё неправильно поняла.

— Тогда объясни.

Он посмотрел на Марину, на сотрудников службы безопасности, на Хлою.

— Она всё придумала, — сказал Александр, указывая на Хлою. — Она пыталась украсть деньги и теперь мстит мне.

Хлоя встала.

— Скажи ей, кто платил за палату её отца.

Лицо Александра стало серым.

— Замолчи.

— Скажи, кто подписывал документы о его переводе сюда.

— Я сказал, замолчи!

Марина включила запись на планшете.

В холле, под гул кондиционеров, Александр услышал собственный голос:

«София слишком мягкая. Она будет плакать, но не пойдёт против меня».

Он смотрел на экран, и впервые я увидела в нём не уверенного мужа, а человека, который услышал себя со стороны.

— Вы записывали меня? — спросил он.

— Нет, — ответила Марина. — Это сделали ваши камеры.

Он сделал шаг ко мне.

— София, я могу всё объяснить.

— Ты уже объяснил.

— Я любил тебя.

— Любовь не оформляют как страховой случай.

Он попытался схватить меня за руку, но сотрудник встал между нами.

Из палаты в конце коридора вывезли кресло. На нём сидел мой отец — худой, седой, с кислородной трубкой под носом.

Я не сразу его узнала.

Он поднял глаза и тихо сказал:

— Прости меня.

Я подошла к нему, забыв об Александре, камерах и людях вокруг.

— Ты жив.

— Он сказал, что если я заговорю, ты погибнешь. Я поверил ему.

Отец рассказал всё. После пожара Александр подкупил свидетеля и убедил всех, что отец погиб. На самом деле он держал его в закрытой клинике, оплачивая лечение из денег, которые украл у нашей семейной компании. Отец мог разоблачить его, поэтому Александр использовал его страх как ещё один замок.

Когда полиция увела Александра, он не сопротивлялся.

Он только обернулся у дверей.

— Ты разрушила нашу семью.

Я ответила спокойно:

— Нет. Я перестала прикрывать того, кто её разрушал.

Дальше всё произошло быстро.

Следователи изъяли документы из нашей квартиры. Банк подтвердил многолетние переводы. Нотариус признался, что подписал бумаги под давлением. Хлоя заключила соглашение со следствием и передала переписку.

Адвокат Александра отказался защищать его после того, как увидел запись с планом убийства.

Его счета оставались замороженными, а страховка была аннулирована. Суд назначил ему длительное заключение за мошенничество, подделку документов, покушение на убийство и незаконное удержание человека.

Я присутствовала на заседании только один раз.

Александр вошёл в зал в сером костюме, без часов и без привычной улыбки. Судья включила запись, и весь зал услышал его голос.

«После её смерти квартира перейдёт мне».

Он опустил голову.

Я смотрела на его руки. Когда-то эти руки застёгивали мне пальто, приносили кофе в постель и гладили меня по волосам. Теперь они лежали на столе, разомкнутые и беспомощные.

Я не чувствовала радости.

Только усталость.

Через неделю я вернулась в квартиру. Комната, которую мы готовили для будущего ребёнка, была пустой. На полке осталась одна фотография с нашей свадьбы. Я сняла её, перевернула лицом к стене и долго стояла рядом.

На вешалке висело моё старое дорожное пальто. К его карману была пришита кожаная бирка с латунным компасом. Я сняла её, провела пальцем по потёртой коже и впервые за много лет поняла, что больше не обязана возвращаться туда, куда меня ведут чужие указания.

Через три месяца отец переехал ко мне. Он ещё быстро уставал, но каждое утро сам открывал окно и спорил со мной из-за слишком крепкого кофе.

— Ты опять работаешь до ночи, — говорил он.

— Теперь это моя компания. Мне приходится.

— Тебе не приходится. Ты выбрала.

Он был прав.

Я восстановила семейное дело, уволила людей Александра и наняла бухгалтера, который не боялся задавать неудобные вопросы. По вечерам мы с отцом гуляли по набережной. Он медленно шёл, опираясь на трость, а я рассказывала ему о мелочах: о соседской собаке, о новой кофейне, о первом снеге.

В декабре я сняла маленький дом у моря, на расстоянии нескольких часов от города. В гостиной стоял деревянный стол, на кухне пахло корицей, а на холодильнике висел рисунок, который племянница Хлои прислала мне после того, как Хлоя начала новую жизнь в другом штате.

На рисунке была женщина с огромным жёлтым солнцем над головой.

Под ней детской рукой написано: «Она нашла дорогу».

Однажды вечером пришло письмо от Александра.

Он писал, что изменился. Что понял свои ошибки. Что всё ещё любит меня и хотел бы встретиться после освобождения.

Я прочитала письмо у окна.

Потом ответила одной фразой:

— Я больше не возвращаюсь туда, где меня пытались потерять.

И удалила его адрес.

В тот вечер впервые выпал снег. Крупные хлопья ложились на перила, на крышу и на дорожку к морю. Я вышла на крыльцо в пальто и прикрепила к его застёжке кожаную бирку с латунным компасом.

Стрелка дрогнула на холоде.

А потом указала вперёд.

Я пошла за ней.