ЧАСТЬ 4

Он уже знает, что запись сохранилась.

Лусия немедленно позвонила начальнику полиции, а я пошла к посту охраны. В ту ночь двери палаты заперли изнутри, у входа поставили двух сотрудников, а маму перевели в комнату под другим именем.

Октавио всё равно появился.

В 2:17 ночи камеры показали, как он вошёл в больницу в форме санитарного работника. На нём была медицинская маска, а в руке — пластиковый пакет с лекарствами.

Он не успел сделать и трёх шагов.

— Сеньор Октавио, снимите маску, — сказал полицейский.

Муж замер.

— Я пришёл к жене.

— Ваша жена не оставляла для вас разрешения.

— Это семейное недоразумение.

— Тогда объясните, почему вы переоделись.

Он посмотрел на меня через стекло поста. В его взгляде ещё теплилась надежда, что я испугаюсь и снова поверю ему.

— Эстрелья, поговори со мной наедине.

— Мне больше нечего тебе сказать.

— Ты разрушишь нашу семью.

— Ты сам это сделал.

Полицейские увели его. В пакете нашли успокоительные, не назначенные маме, и копию договора страхования.

Но самым сильным доказательством стала не эта находка.

Через два дня в участке следователь включил запись с телефона на громкой связи. Октавио сидел напротив меня, рядом с ним — Марица и его мать.

Мы услышали его собственный голос.

— Эстрелья не вернётся.

Муж опустил голову.

— Запись вырвана из контекста, — пробормотал он.

Следователь нажал на продолжение.

— После несчастного случая я всё получу я.

Марица закрыла лицо руками.

— Я не знала, что он правда собирается это сделать, — прошептала она.

Октавио повернулся к ней.

— Замолчи.

— Ты сказал, что просто хотел дом!

— Я сказал, замолчи!

Тогда следователь остановил запись.

— Вы только что подтвердили, что разговор состоялся.

Лицо Октавио стало серым.

Я сидела неподвижно, слушая человека, который когда-то приносил мне кофе в постель. Мне хотелось плакать, кричать, разбить стекло между нами. Но вместо этого я почувствовала странную тишину внутри.

Я больше не была его женой, которая пыталась спасти брак.

Я была свидетелем.

Расследование раскрыло всё. Октавио подделал мою подпись через знакомого нотариуса. Марица переводила мои деньги на фирму, где числилась фиктивная клиника. Свекровь носила мамину цепь и участвовала в продаже её украшений. А справка о слабоумии была куплена у врача, который никогда не осматривал Селину.

Нотариуса задержали через неделю. Врач лишился лицензии. Деньги со счетов Марицы арестовали.

Октавио отказался от первого адвоката, когда тот потребовал признать вину и вернуть украденное.

— Я не буду платить за чужие ошибки, — заявил он.

Адвокат спокойно собрал документы.

— Тогда ищите другого. Я не стану защищать человека, который пытался сделать вдовой ещё живую женщину.

После этого Октавио начал звонить мне каждый день.

Сначала требовал.

Потом угрожал.

Потом плакал.

— Эстрелья, я всё исправлю. Только забери заявление.

— Не могу.

— Ты же любила меня.

— Любовь не отменяет того, что ты сделал.

— Я был в отчаянии.

— Моя мать была связана в темноте. Это не отчаяние.

Он замолчал.

Через месяц я вернулась в дом родителей Октавио вместе с Лусией и представителем полиции, чтобы забрать вещи. В коридоре всё ещё стояла та самая тяжёлая мебель, которой они преграждали мамину дверь.

Комната наверху была пустой.

Кровать убрали. Плесневую тарелку выбросили. На стене остался светлый прямоугольник — место, где когда-то висела фотография нашей семьи.

Мама лежала в больнице, поэтому я не стала трогать ничего лишнего. В шкафу нашла её фиолетовую кофту и аккуратно сложила в пакет.

На тумбочке лежала золотая цепь.

Свекровь сняла её перед арестом и оставила там, будто украшение могло перестать быть украденным, если его не носить.

Я забрала цепь и передала её следователю.

Потом увидела под кроватью маленький медный напёрсток.

Тот самый, который мама дала мне перед отъездом.

Я думала, что потеряла его в Дохе.

Сжала его в ладони и впервые за много дней заплакала.

Через три недели мама смогла сесть самостоятельно. Через два месяца она уже ходила по коридору больницы с ходунками. Её тело долго восстанавливалось, но голос возвращался быстрее.

— Ты правда купишь мне дом? — спросила она однажды утром.

Мы сидели у окна, и на стекле дрожали капли дождя.

— Куплю, — ответила я. — Но теперь мы выберем его вместе.

— Только не слишком большой.

— Почему?

— Чтобы в нём не было места для плохих людей.

Я рассмеялась. Это был первый смех после моего возвращения.

Мы переехали в маленький одноэтажный дом недалеко от моря. В кухне было широкое окно, у входа рос лимон, а в спальне мамы стояла кровать с ортопедическим матрасом, который я купила на этот раз лично.

Я устроилась помощницей в бухгалтерскую фирму. По вечерам училась работать с документами и проверять счета. Теперь каждый перевод я читала до последней строчки, но не потому, что разучилась доверять людям.

Я просто научилась доверять ещё и себе.

Мама снова начала шить. Пальцы у неё уставали, поэтому она делала маленькие мешочки для трав и вышивала на них ласточек.

Однажды она позвала меня на кухню.

— Смотри, доченька.

На ткани была вышита неровная птица с расправленными крыльями.

— Похожа на ту, что на напёрстке, — сказала я.

— Значит, напёрсток вернулся домой не зря.

Через пять месяцев после ареста Октавио суд признал его виновным в мошенничестве, подделке документов, незаконном удержании человека и покушении на убийство. Марица получила отдельный срок и обязалась вернуть деньги. Свекровь продала украшения, чтобы возместить часть ущерба.

Я не пришла на оглашение приговора.

Мне не нужно было видеть, как они падают.

Я уже видела, как поднимаюсь сама.

В начале зимы мне пришло письмо от Октавио. Он писал, что прошёл лечение, всё понял и хочет начать сначала.

В конце стояла фраза: «Я всё ещё твой муж».

Я перечитала её дважды, затем положила письмо в ящик с документами и не ответила.

Через неделю пришло второе сообщение.

«Мама спрашивает, почему ты не навещаешь нас».

Я выключила телефон.

Мама в это время сидела на веранде и чистила лимон. На её коленях лежал новый кусок ткани, а рядом блестели ножницы.

— Кто писал? — спросила она.

— Прошлое.