ЧАСТЬ 4

— Назовите имя, — сказал я.

За окном продолжал стучать дождь. В коридоре пахло хлоркой, растаявшим льдом и горелым сахаром.

— Я не могу сообщить это по телефону, — ответила женщина. — Приезжайте утром. И возьмите адвоката.

Связь оборвалась.

Виктор попытался воспользоваться замешательством.

— Доминик, ты слышишь себя? Ты собираешься разрушить всё из-за детских фантазий и старой записи?

— Я слышу не себя, — ответил я. — Я слышу тебя.

Антон достал наручники.

— Господин Моретти, мы вызвали следственную группу. Виктор останется здесь до их приезда.

— Ты не посмеешь, — сказал Виктор.

— Уже посмел, — ответил Антон.

Виктор схватил телефон и начал звонить адвокату. Тот ответил после второго гудка.

— Артур, немедленно приезжай. Мне нужна защита.

Я стоял рядом и слышал каждое слово.

— Что произошло? — спросил адвокат.

— Доминик сходит с ума. Он обвиняет меня в покушении на ребёнка.

На другом конце повисла пауза.

— Я видел новости о закрытом поместье, — сказал Артур. — Ты должен немедленно прекратить любые разговоры.

— Я сказал, приезжай!

— Нет. Я больше не буду твоим адвокатом.

Виктор уставился на телефон.

— Ты понимаешь, с кем говоришь?

— К сожалению, теперь слишком хорошо, — ответил Артур. — И я уже отправил следователю копии переводов, которые ты просил провести через мои счета.

Виктор медленно опустил руку.

Ему казалось, что предательство — это всегда громкий звук.

Но иногда оно звучит как короткий щелчок отключившегося телефона.

Через двадцать минут в поместье вошли следователи. Я не вышел им навстречу. Я сидел в кабинете, где на столе лежал планшет с восстановленной записью.

Следователь включил её снова.

Голос Виктора наполнил комнату.

«После праздника мальчик должен заболеть».

Виктор стоял у стены.

— Вы слышите? — спросил следователь.

— Это вырвано из разговора.

— Тогда объясните продолжение.

Запись продолжилась.

«Если Доминик спросит, скажи, что порошок попал в кухню случайно. Он поверит. Он всегда верит семье».

Виктор закрыл глаза.

Я впервые услышал эти слова со стороны — не как угрозу, не как шёпот брата, а как холодный план убийства. И понял, что всё это время спасал его от последствий не из любви, а из страха признать правду.

— Я доверял тебе, — сказал я.

— Ты нуждался во мне.

— Нет. Это ты нуждался в моей слепоте.

Он ничего не ответил.

Следователи увели его через боковую дверь. На лестнице Виктор обернулся.

— Доминик, если я упаду, рухнет вся семья.

— Она уже рухнула, когда ты выбрал моего сына.

В три часа ночи я вошёл в старую комнату Елены. Семь лет я не открывал её.

Пыль лежала на пианино тонким слоем. На стене висела фотография, где Елена держала Этана младенцем. Рядом оставался пустой гвоздь — там когда-то висили её золотые часы.

Я поставил часы на подоконник.

Стрелки всё ещё показывали десять минут шестого.

На дне шкафа нашлась деревянная шкатулка. В ней лежал конверт, не серый и не белый, а цвета выцветшего сливочного крема. На нём рукой Елены было написано: «Доминику. Если опасность придёт изнутри».

Я открыл его утром в больнице.

Внутри находился договор, подтверждавший, что Елена ещё до смерти перевела контроль над семейными компаниями в независимый фонд, предназначенный для Этана. Виктор не мог получить ни доли, пока мой сын был жив.

Там же лежала записка.

«Не позволяй ему убедить тебя, что Этан слабый. Слабость — это когда взрослый человек причиняет вред ребёнку ради власти».

Я перечитал её трижды.

Потом позвонил Софии.

— Лили проснулась, — сказала она.

— Этан тоже?

— Да. Они сидят рядом.

Я вошёл в палату. Этан держал Лили за руку. Между ними стоял стакан с водой, а на тумбочке лежала её деревянная лошадка.

— Ты правда спасла меня? — спросил Этан.

Лили нахмурилась.

— Я просто стукнула по тарелке.

— Это было очень смело.

— Тогда ты тоже будешь смелым?

Этан кивнул.

— Буду.

Я отвернулся к окну, чтобы дети не увидели, как у меня дрогнуло лицо.

Через две недели Виктору предъявили обвинения. Павел получил защиту как свидетель. Антон остался начальником охраны, но я изменил правила поместья: больше никто не работал в доме без проверки, а дети больше не были невидимыми для взрослых.

София сначала хотела уехать.

— После всего случившегося я не могу оставаться, — сказала она на кухне.

— Ты не обязана оставаться из благодарности.

— А если я хочу остаться не из-за благодарности?

Я посмотрел на Лили, которая рисовала на салфетке дом с кривыми окнами.

— Тогда останься как человек, а не как служащая.

Я помог Софии открыть небольшую пекарню в соседнем городе. Она вставала в четыре утра, месила тесто и ругалась на духовку, которая нагревалась неравномерно. Лили приходила после детского сада и оставляла на кассе свои рисунки.

Этан часто помогал ей считать сдачу. Его аллергия никуда не исчезла, но страх перестал управлять каждым нашим днём.

Мы переехали из поместья в дом у реки. Там не было мраморного зала, десятка камер и длинных коридоров, где любой шорох напоминал о врагах.

Были деревянные ступеньки, чайник с треснувшей ручкой и окно, на котором Этан каждое утро рисовал пальцем круги на запотевшем стекле.

Через четыре месяца выпал первый снег.

Лили пришла к нам в красной шапке и принесла рисунок. На нём стояли четверо: она, София, Этан и я. Над нами был нарисован огромный жёлтый круг.

— Это солнце? — спросил я.

— Нет, — сказала Лили. — Это часы, которые теперь дома.

Я улыбнулся.

В тот же вечер пришло сообщение от Виктора через его нового защитника.

«Я могу объяснить всё. Вернись. Нам нужно поговорить как братьям».

Я долго смотрел на экран.

Когда-то я бы поехал ночью, отменил бы встречу, нашёл бы оправдание и снова попытался спасти человека, который никогда не собирался спасать меня.