ЧАСТЬ 4 — Муж сжёг моё единственное приличное платье перед своей торжественной премией, но у входа в зал его улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

— Кто едет? — спросила я.

Елена прижала телефон к уху и отошла к окну.

В зале стало тесно от тишины. Натаниэль стоял под огромным экраном, где всё ещё застыл снимок моего сгоревшего платья. Его дорогой костюм больше не казался безупречным. На воротнике проступили тёмные пятна от пота.

— Елена, кто едет? — повторила я.

Она закончила разговор.

— Представитель банка и следователь по экономическим преступлениям. Они получили подтверждение, что заявление о переводе акций отправили с рабочего компьютера Натаниэля.

Натаниэль резко повернулся к ней.

— Это невозможно.

— Возможно, — ответила Елена. — И ваша электронная подпись стоит под распоряжением.

Он достал телефон. Сначала позвонил своему помощнику, потом начальнику службы безопасности, потом адвокату. Никто не ответил.

— Я приказываю вам отменить заседание, — сказал он председателю.

Аркадий снял очки и медленно протёр их салфеткой.

— Вы больше никому не приказываете.

Натаниэль посмотрел на меня.

— Клара, скажи им, что это недоразумение.

Я вспомнила мокрую траву, горячую золу и его руку на моём плече.

— Ты сам сказал, что я никто.

— Я был зол.

— Ты был уверен.

Его адвокат наконец вошёл в зал. Он был бледен и держал в руках тонкую папку.

— Натаниэль, нам нужно поговорить наедине.

— Ты мой адвокат. Защищай меня.

— Я больше не могу представлять вас по этому делу.

— Что?

— В заявлении банку есть документы, которые вы скрыли от меня. Если я продолжу работу, возникнет конфликт интересов.

Натаниэль схватил его за локоть.

— Ты не можешь бросить меня сейчас.

— Могу. И уже бросил.

В девять двадцать пять в зал вошли следователь и представитель банка. Музыку выключили. Официанты застыли с подносами в руках, а гости начали медленно отходить от Натаниэля, будто он был источником опасного жара.

Следователь показал удостоверение.

— Господин Воронцов, мы должны задать вам несколько вопросов о переводе акций и использовании чужой электронной подписи.

— Я ничего не подделывал.

— Тогда вам нечего бояться.

Он протянул Натаниэлю планшет. На нём включили запись с камер у нашего дома.

Натаниэль увидел самого себя: белая бабочка, бутылка жидкости для розжига, моё платье на огне.

— Смотри на меня, Клара, — говорил он с экрана. — Ты позор. Тебе место дома.

В зале никто не дышал.

Натаниэль смотрел на собственное лицо, на презрительно поднятый подбородок, на мою руку, соскользнувшую с его плеча.

— Это не так звучало, — прошептал он.

— Именно так, — ответила я.

Он снова услышал свой голос.

— У тебя нет денег, работы и даже платья.

На этот раз запись оборвалась не сразу. Было слышно, как Хлоя спрашивает: «А если она придёт?» И его ответ:

— Охрана вытолкнет её, а завтра я оформлю развод. Она ничего не получит.

Хлоя закрыла рот ладонью.

Натаниэль медленно сел на ближайший стул.

Вот тогда он понял: разрушил свою жизнь не мой приход в зал. Он сделал это собственными словами, сказанными тогда, когда думал, что никто не услышит.

Следователь попросил его пройти для дачи показаний. Натаниэль поднялся, но ноги у него подогнулись.

— Клара, пожалуйста.

Я не двинулась.

— Я не буду лгать за тебя.

Его увели через боковую дверь. Никто не аплодировал. Никто не смеялся. Просто люди расступались, освобождая ему дорогу.

Через неделю банк снял блокировку с моих счетов. Экспертиза подтвердила подделку подписи. Натаниэлю предъявили обвинения в мошенничестве, незаконном использовании корпоративных средств и попытке присвоить акции. Совет разорвал с ним контракт, а Хлоя публично отказалась от любых деловых отношений с ним.

Я не присутствовала на первом слушании.

Мне не нужно было видеть, как он получает последствия собственных решений.

Мне нужно было забрать свои вещи.

Через три дня я приехала в дом одна. В спальне Натаниэля уже не было его часов, галстуков и коробок с дорогими запонками. Комната выглядела пустой, хотя мебель осталась на месте.

На туалетном столике лежала фотография с нашей свадьбы. Натаниэль улыбался в объектив, а я держала его за руку и смотрела на него так, будто он был моей единственной опорой.

Я перевернула фотографию лицом вниз.

В ящике шкафа обнаружила обгоревшую брошь-компас. Латунь почернела, стрелка расплавилась, но маленькая царапина на краю осталась. Мама поставила её туда ещё до моей свадьбы.

Я положила брошь в карман и вышла.

Через два месяца я переехала в Санкт-Петербург. Сняла небольшую квартиру рядом с каналом, поставила у окна деревянный стол и начала работать с командой, которая помогала мне вернуть «Северный путь» под моё имя.

По утрам я сама варила кофе. По вечерам училась не проверять телефон каждые пять минут.

Моя сестра Ирина приехала в ноябре, когда выпал первый снег.

— Ты стала другой, — сказала она, снимая варежки.

— Нет. Я просто перестала уменьшаться, чтобы рядом со мной кто-то казался большим.

Ирина поставила на стол рисунок своей дочери. На нём была женщина в длинном платье, а над ней — огромный компас.

— Маша сказала, что это ты, — улыбнулась сестра.

Я провела пальцем по бумажной стрелке.

— Она нарисовала меня такой, какой я себя ещё не видела.

В тот же вечер пришло сообщение от Натаниэля. Он писал из временного жилья, просил передать ему документы, деньги и хотя бы одну встречу.

«Я понял, что всё потерял. Дай мне шанс начать сначала».

Я долго смотрела на экран. Раньше я бы ответила сразу. Нашла бы оправдание, заняла бы деньги, снова стала бы спасать человека, который называл мою помощь обязанностью.

Теперь я написала только одно:

«Я не буду возвращаться туда, откуда ушла».

И заблокировала номер.

За окном медленно падал снег. Я открыла ящик стола и достала брошь-компас. Она была тёмной от огня, но всё ещё указывала на север — туда, где начиналась моя новая жизнь.

Я приколола её к своему новому платью.

На этот раз его никто не сжёг.

Я наконец-то вернулась к себе.