ЧАСТЬ 4

…решил забрать её по-настоящему.

Полиция приехала через семь минут.

В палате стало тесно от тёмной формы, мокрых ботинок и коротких вопросов. Уилла проснулась и заплакала, а я прижимала её к груди, пока Натаниэль стоял у двери, закрывая нас собой.

— Кто имел доступ к ребёнку? — спросил сержант.

— Только мать, я и сотрудники больницы, — ответил Натаниэль.

— А к карте доступа?

Оливер поднял пластиковую карточку двумя пальцами.

— Она принадлежала Виктории Лейн. Была аннулирована три месяца назад.

Сержант записал имя.

Телефон Натаниэля снова зазвонил.

Гидеон.

Натаниэль включил громкую связь.

— Ты с ума сошёл? — рявкнул отец. — В башне сейчас совет директоров. Виктория говорит, ты собираешься обвинить её в краже документов.

— Она пыталась забрать мою дочь.

— Не драматизируй.

— В больнице есть запись с камер.

— Ты разрушишь фамилию Кросс из-за женщины, которая скрывала от тебя ребёнка.

Я почувствовала, как внутри поднимается старая усталость. Даже сейчас он говорил обо мне так, будто меня не существовало, будто Уилла была не девочкой, а пунктом в отчёте.

Натаниэль посмотрел на меня.

— Отец, я нашёл запись твоего разговора с Викторией.

Гидеон замолчал.

— Ты слышишь меня? — спросил Натаниэль.

— Это незаконно полученная запись.

— На ней твой голос.

— Ты не понимаешь последствий.

— Нет, отец. Впервые я понимаю их очень хорошо.

Гидеон отключился.

Через десять минут позвонил адвокат Кросс Холдингс, Сэмюэл Брайт.

— Натаниэль, я не могу представлять вас против вашего отца, пока сохраняю должность компании.

— Я не просил тебя выбирать сторону.

— Вы просите меня участвовать в расследовании, которое может уничтожить совет директоров.

— Тогда я освобождаю тебя от обязанности защищать меня.

— Вы не понимаете, что делаете.

— Понимаю. Я прекращаю платить людям за то, чтобы они объясняли мне, кого я обязан предать.

Сэмюэл помолчал и тихо сказал:

— Я пришлю вам имя независимого адвоката.

Это был первый человек из империи Кросса, который отказался спасать её владельцев.

К утру полиция получила записи с камер. На них мужчина в форме санитарной службы проходил к детскому отделению с поддельным разрешением. Лицо было закрыто маской, но на левой руке виднелся широкий шрам.

Оливер нашёл его через несколько часов.

Это был бывший водитель Виктории. Он признался, что получил деньги от её помощника и должен был вывезти Уиллу в частную клинику за городом.

Викторию задержали в аэропорту.

Гидеон не успел улететь. Его арестовали в кабинете, где он четырнадцать месяцев назад приказал спрятать моё письмо.

Но самым тяжёлым для Натаниэля стал не арест отца.

Через два дня он пришёл в маленькую комнату, которую я снимала возле больницы. На столе стояла чашка с остывшим чаем, на подоконнике лежали детские носки, а над кроваткой висело выцветшее одеяло с вышитой луной.

Я включила запись разговора Гидеона и Виктории.

Натаниэль попросил об этом сам.

Он стоял у стены и слушал собственный голос из прошлого — тот самый, который Виктория включила на совещании, когда доказывала, что он никогда не хотел детей.

«Я не собираюсь становиться отцом. Никогда».

Эти слова он произнёс два года назад, в кабинете после ссоры. Он говорил их устало, почти не глядя на меня.

Теперь они звучали из маленькой колонки рядом с детской кроваткой.

Запись закончилась.

Натаниэль не двигался.

— Я действительно это сказал, — произнёс он.

— Да.

— И ты услышала это как приговор.

— Я услышала это как твоё решение.

Он провёл ладонью по лицу.

— Я всё время думал, что отец сделал выбор за меня.

— Он сделал многое.

— Но в тот вечер говорил я.

Я не стала утешать его.

Иногда человеку нужно не прощение, а возможность впервые услышать правду без чужих объяснений.

Через неделю Натаниэль ушёл из совета директоров на время расследования. Потом вернулся, но уже не как послушный наследник. Он передал независимым следователям все счета, переписку и записи службы безопасности.

Гидеон лишился контрольного пакета после того, как выяснилось, что благотворительный фонд использовался для подкупа сотрудников. Виктории предъявили обвинения в подделке документов, незаконном доступе к медицинским данным и попытке похищения ребёнка.

Суд ещё продолжался, но я не ходила на каждое заседание.

Мне больше не нужно было видеть, как чужие решения рушатся.

Мне нужно было строить свои.

В тот день, когда мы уехали из больницы, я собрала вещи Уиллы в старую дорожную сумку. В ней были подгузники, две пижамы, бутылочка и медный браслет с луной.

Браслет я сняла с её руки, чтобы он не цеплялся за одеяло.

Натаниэль стоял у машины и ждал.

— Я снял квартиру рядом с парком, — сказал он. — Отдельную комнату для Уиллы. Но если ты не готова, я не буду давить.

— Ты хочешь, чтобы мы переехали туда?

— Я хочу быть рядом. Это не значит, что ты должна снова доверять мне.

— А если я не смогу?

— Тогда я буду приходить столько, сколько ты разрешишь. И буду доказывать не словами.

Я посмотрела на него.

— Отцовство — не способ вернуть наш брак.

— Я знаю.

— И не способ получить контроль над нами.

— Я знаю.

Он не спорил. Впервые за много лет не пытался превратить мой страх в задачу, которую можно решить деньгами.

Мы выбрали квартиру не в Йорквилле и не рядом с башней Кросс Холдингс. Она была на тихой улице у воды, с маленькой кухней и окнами, на которых по утрам собирался пар.

Через три месяца Уилла уже ползала по ковру и умела смеяться так громко, что соседи сверху стучали по батарее.

Натаниэль приходил по вторникам и субботам. Он научился менять подгузники, варить кашу и различать плач от голода и плач от усталости.

Однажды он пришёл с деревянной полкой, которую собрал сам. Она получилась кривой, одна дверца не закрывалась, а на большом пальце у него был пластырь.

— Ты мог купить готовую, — сказала я.

— Мог.

— Тогда почему не купил?

— Хотел, чтобы у неё было что-то, к чему я приложил руки.

Уилла сидела на полу и стучала кубиком по коробке.

— Папа сделал, — сказал Натаниэль.

Она подняла голову.

— Па-па.

Он замер.

Я увидела, как у него дрогнули губы.

— Она сказала это случайно, — тихо произнесла я.

— Мне всё равно.

Он сел на пол рядом с ней, прямо в своей дорогой рубашке.

Наступил первый снег.

Я устроилась на работу в небольшую архитектурную мастерскую. Каждый день возвращалась домой с запахом бумаги, кофе и холодного воздуха на волосах. По вечерам мы с Уиллой рисовали на кухне. Она размазывала жёлтую краску по листу, а я пыталась понять, что это должно быть.

— Луна, — сказала она однажды.

На бумаге был неровный круг.

Я рассмеялась и достала из ящика медный браслет.

Уилла потянулась к нему.

— Это твоё, — сказала я. — Но носить будешь, когда станешь старше.

В тот же вечер пришло сообщение от Натаниэля.

«Я понимаю, что не имею права просить. Но если когда-нибудь ты захочешь начать сначала, я буду ждать».

Я долго смотрела на экран.

За окном падал снег. На кухонном столе лежал детский рисунок, а рядом остывала моя чашка.

Я написала ответ.

«Мы не начинаем сначала. Мы начинаем по-другому. Будь отцом Уиллы. Этого достаточно».

Он ответил почти сразу.