ЧАСТЬ 4 — Игорь назвал меня пенсионеркой и попросил деньги на квартиру с молодой женой — но после моего ответа его улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

Медицинское согласие на процедуру, о которой я ничего не знала, оказалось не попыткой Игоря причинить мне вред. Всё было ещё проще и страшнее: он использовал мои данные, чтобы оформить Кристине дорогостоящее лечение, связанное с беременностью.

Я приехала в клинику вместе со Светланой через двадцать минут.

В приёмной пахло хлоркой и мятными леденцами. На стойке лежала стопка бланков, а рядом нервно постукивала ногтем Кристина.

Увидев меня, она вскочила.

— Вы пришли всё испортить?

— Я пришла узнать, почему моё имя стоит на документах.

Игорь стоял у окна. Телефон он держал так крепко, что побелели пальцы.

— Марин, это не то, что ты думаешь.

— Я больше не хочу думать за тебя.

Врач, женщина лет пятидесяти с маленькой серебряной булавкой на воротнике, попросила всех пройти в кабинет.

— Нам предоставили доверенность и согласие, подписанное от имени Марины Викторовны, — сказала она. — По этим бумагам она якобы гарантировала оплату лечения.

— Я ничего не подписывала.

Светлана положила на стол нотариальное соглашение и заявление в полицию.

— Более того, все документы оформлены после того, как Игорь Викторович получил доступ к электронной подписи бывшей жены.

Кристина побледнела.

— Игорь, ты говорил, что она согласилась.

Он резко повернулся к ней.

— Я сказал, что всё будет нормально.

— Ты сказал, что у Марины достаточно денег и она всё равно никуда не денется.

Я услышала эту фразу и вдруг поняла, что больнее всего было не предательство. Больнее — насколько спокойно он всегда считал мою верность своим запасным выходом.

Врач сняла очки.

— Мы прекращаем оформление до выяснения обстоятельств.

— Но у нас операция через два дня, — прошептала Кристина.

— Тогда вам нужно обратиться к собственному юристу и предоставить законные гарантии оплаты.

Игорь сделал шаг ко мне.

— Ты не можешь так поступить. Ребёнок ни при чём.

— Я не забираю у ребёнка ничего. Я не позволяю тебе красть моё имя.

— Ты стала чужой.

— Нет. Я просто перестала быть удобной.

В коридоре он попытался перехватить меня за руку, но Светлана встала между нами.

— Ещё один шаг — и это будет отдельным заявлением.

Игорь отступил.

В тот же день его адвокат позвонил Светлане и попросил «не доводить ситуацию до публичного скандала». Через час он отказался представлять Игоря, потому что тот скрыл от него переводы и поддельные документы.

— Даже адвокат от него ушёл, — сказала я.

— Он ушёл не от человека, — ответила Светлана. — Он ушёл от клиента, который лжёт всем, включая своего защитника.

Игорь звонил мне двадцать семь раз.

Сначала просил.

Потом обвинял.

Затем обещал всё вернуть.

Я не отвечала.

Через два дня полиция пришла в его квартиру. Соседка потом рассказывала, что Кристина стояла на лестнице босиком, а Игорь кричал, что его подставили.

Но запись была настоящей.

Банковские переводы — настоящими.

Его подписи — настоящими.

А документ, где он отказывался от студии, оказался тем самым камнем, который он сам положил себе в карман.

Через неделю состоялась очная ставка. В маленькой комнате с белыми стенами Игорю включили запись полностью.

Он услышал, как смеялся над моей работой.

Услышал, как называл меня удобной.

Услышал, как объяснял Артёму, что я «сама всё подпишу».

И вдруг закрыл лицо ладонями.

— Выключите, — прошептал он.

— Это ваши слова, — сказала следователь.

— Я был не в себе.

— Вы были достаточно в себе, чтобы назвать точные суммы и даты переводов.

Кристина сидела напротив и молчала. На её коленях лежала смятая салфетка.

— Ты сказал, что у тебя успешный бизнес, — произнесла она.

Игорь поднял голову.

— Я хотел дать тебе нормальную жизнь.

— Нет. Ты хотел купить себе молодость чужими деньгами.

Она встала и вышла первой.

Через месяц Кристина расторгла брак и отказалась от квартиры, которую они собирались купить. Задаток был заморожен банком, потому что деньги пришли с подозрительного счёта. Её лечение оплатили родители, продав дачу. Игорь вернул студии часть суммы после ареста автомобиля и дачи.

Он не попал в тюрьму, но получил условный срок, крупный штраф и запрет распоряжаться чужими счетами. Для человека, который привык жить за чужой спиной, это оказалось почти невыносимым наказанием.

Я не праздновала.

Я просто снова открыла студию.

Первые недели было трудно. В бухгалтерской комнате я каждый раз задерживалась у двери. Там всё ещё стоял старый металлический степлер, а на полке лежала чашка с отколотым краем, которую Игорь оставил в день ухода.

Я не выбросила её.

Не потому, что скучала.

Просто однажды поняла: эта чашка больше не принадлежит ему. Она стала свидетельством того, что я пережила.

Через три месяца я сняла небольшую квартиру возле реки. В ней были светлые стены, узкий балкон и кухня, где по утрам пахло корицей. Я купила новый стол для работы и поставила на него вазу с белыми пионами.

Моя дочь Лена приехала в субботу с шестилетним сыном Мишей.

— Бабушка, а ты теперь правда не работаешь до ночи? — спросил он, раскладывая на полу цветные карандаши.

— Иногда работаю.

— А дедушка больше не придёт?

Я посмотрела на Лену. Она замерла у окна.

— Придёт, если ты захочешь его увидеть, — сказала я. — Но он больше не будет жить здесь.

Миша нарисовал дом, дерево и женщину с огромным жёлтым зонтом.

— Это ты, — объяснил он. — Ты стоишь под дождём, но не мокнешь.

Я улыбнулась.

— Почему?

— Потому что у тебя теперь свой дом.

На улице пошёл первый снег. Он ложился на перила балкона маленькими белыми точками, и я впервые за много лет не спешила закрыть окна, убрать вазу или проверить чужой заказ.

Игорь написал мне в декабре.

«Марин, давай встретимся. Я всё понял. Нам нельзя заканчивать тридцать лет вот так».

Я прочитала сообщение вечером, когда возвращалась из студии. В руках у меня была коробка с новыми стеклянными вазами. На дне коробки лежала та самая чашка с отколотым краем — я забрала её из старой квартиры перед продажей.

Игорь позвонил через минуту.

— Ты видела?

— Да.

— Я скучаю.

— Я тоже скучала. По человеку, которым ты когда-то был.

— Я могу измениться.

— Возможно.

Он замолчал, будто ждал, что я оставлю дверь открытой.

— Тогда почему ты не хочешь попробовать?

Я поставила коробку на кухонный стол.

— Потому что теперь моя жизнь не требует твоего разрешения.

— Ты меня окончательно вычёркиваешь?

— Нет. Я просто больше не возвращаюсь туда, где меня постоянно уменьшали.

Я завершила звонок спокойно.

Без слёз.

Без дрожи.

На следующий день в студии мы украшали зал для женщины, которой исполнялось шестьдесят. Она волновалась, что праздник получится «слишком взрослым».

— Возраст не отменяет радость, — сказала я, закрепляя ленту на арке.

Она посмотрела на меня и рассмеялась.

— А вы давно это поняли?

Я взглянула на свои руки. На пальце осталась тонкая царапина от проволоки. За окном падал снег, а на полке стояла чашка с отколотым краем, наполненная кисточками.

— Недавно, — ответила я. — Но теперь уже не забуду.

В тот вечер я выключила свет, закрыла дверь студии и пошла домой по свежему снегу. Впервые за тридцать лет мне не нужно было ждать, когда кто-то вернётся.

Я сама была дома.