ЧАСТЬ 4 — Я надела миску на голову ради сгоревших булочек, но когда мой хозяин увидел ключ с отметкой, его улыбка исчезла

 

ЧАСТЬ 4

Сирены разрезали туман, и Малкольм понял, что больше не управляет этой историей.

Он попытался выбежать через заднюю дверь.

Я успела отступить, а Натаниэль схватил его за рукав. Пиджак Малкольма треснул по шву.

— Где она? — спросил Натаниэль.

— Ты пожалеешь, если тронешь меня.

— Я уже семь лет жалею, что верил тебе.

В сторожку вошли двое полицейских и следователь с мокрой папкой под мышкой. Малкольм сразу сменил выражение лица.

— Произошло недоразумение, — сказал он. — Мой партнёр эмоционально нестабилен, а эта женщина ворвалась на частную территорию.

Следователь посмотрел на него.

— Мы слышали достаточно.

— Вы не понимаете, кто я.

— Понимаем. Поэтому у нас ордер на обыск вашего дома, офиса и банковских ячеек.

Малкольм замолчал.

Его телефон зазвонил.

Он посмотрел на экран и побледнел.

— Это адвокат, — прошептал он.

— Ответьте, — предложил следователь.

Малкольм включил громкую связь.

— Малкольм, — сказал сухой мужской голос, — я больше не представляю вас. Я только что узнал, что вы подписывали документы от имени господина Мерсера и скрывали пациентку. Не звоните мне снова.

— Ты не можешь меня бросить!

— Могу. И уже бросил.

Связь оборвалась.

Малкольм медленно опустил телефон.

Натаниэль не торжествовал. Он смотрел на открытую папку, на фотографию Клэр и на свои окровавленные часы.

— Она где-то одна, — сказал он.

— Мы найдём её, — ответил следователь.

— Я должен найти её первым.

— Нет. Вы должны остаться живым и не мешать работе.

Мы сели в полицейскую машину. Дорога к старому тоннелю была скользкой, ветер гнул сосны, а туман поднимался от ущелья белыми стенами. Натаниэль молчал, прижимая к ладони часы.

Через двадцать минут мы увидели автомобиль Малкольма. Он стоял у заброшенной смотровой площадки, двигатель был выключен, дверца открыта.

На мокром камне лежала красная папка.

Внутри была одна фотография: Натаниэль и Клэр на берегу озера. Они смеялись, ещё молодые, ещё уверенные, что беда всегда предупреждает о себе.

На обороте Клэр написала: «Я буду там, где ты впервые сказал, что боишься меня потерять».

— Озеро, — сказал Натаниэль.

Мы нашли её у старого причала.

Клэр сидела на скамье, завернувшись в тонкое больничное одеяло. Волосы намокли от тумана, лицо было бледным, но глаза — живыми.

Натаниэль остановился в нескольких шагах.

Он не бросился к ней.

Наверное, боялся, что она исчезнет, если он прикоснётся.

— Клэр, — произнёс он.

Она подняла голову.

— Ты всё-таки пришёл.

— Я искал тебя.

— Нет. Ты ждал семь лет. Искать начал только сегодня.

Он опустил глаза.

— Ты права.

Клэр посмотрела на часы в его руке.

— Ты всё ещё носишь их.

— Я не умел остановить время.

— А теперь?

Натаниэль сделал шаг.

— Теперь хочу узнать, сколько его у нас осталось.

Она заплакала первой. Он сел рядом, но не коснулся её, пока она сама не протянула руку.

Клэр рассказала всё в больнице, под запись следователя. Она вспомнила аварию, голос Малкольма, белый потолок клиники, семь лет обрывков памяти и страх, что Натаниэль действительно отказался от неё. Малкольм подделал документы, перевёл деньги на счета своих фирм и использовал исчезновение Клэр, чтобы убедить партнёра подписывать бумаги без проверки.

Когда следователь включил запись из сторожки, Малкольм услышал собственный голос со стороны.

«Она была больна. Я спасал компанию».

Он сидел напротив и смотрел на динамик.

— Вы вырезали начало, — сказал он.

— Нет, — ответила я. — Мы слышим ровно то, что вы сказали.

— Я не это имел в виду.

Натаниэль посмотрел на него.

— Именно это ты и имел в виду. Просто впервые услышал себя не изнутри.

Малкольму предъявили обвинения в мошенничестве, похищении документов, подделке подписей и незаконном удержании пациентки. Позже суд доказал всё по банковским переводам, записям камер и медицинским бумагам. Компания вернула Натаниэлю контроль, но он продал большую часть акций и закрыл кабинет, где годами держал часы Клэр.

Комната опустела за один день.

На столе осталась только пыльная прямоугольная отметина и фотография, которую Клэр когда-то поставила возле лампы. Натаниэль долго стоял в дверях, а потом вынес снимок в гостиную.

— Ты не обязан хранить здесь каждую рану, — сказала я.

— Знаю.

— Тогда почему хранишь?

Он посмотрел на фотографию.

— Потому что теперь это воспоминание, а не наказание.

Через три месяца Клэр переехала в небольшой дом у озера. Она ещё быстро уставала, иногда забывала названия улиц и просыпалась от кошмаров. Натаниэль приезжал к ней не как спаситель и не как муж из старой фотографии, а как человек, который учился спрашивать разрешения.

— Можно войти? — спрашивал он.

— Сегодня можно.

Иногда она отвечала иначе.

Он принимал и это.

Я осталась в горном доме. Открывала окна по утрам, пекла булочки и заставляла Натаниэля завтракать, когда он приезжал. Садовник снова напевал во дворе. В столовой больше не боялись смеяться.

Однажды в ноябре выпал первый снег. Клэр приехала на выходные, а Натаниэль принёс в кухню новую металлическую миску.

— Для королевы подгоревших булочек, — сказал он.

— Вы хотите сказать, что теперь умеете печь?

— Я умею не поджигать тесто.

— Это не одно и то же.

Мы рассмеялись.

Через неделю пришло письмо от Малкольма. Он писал, что всё объяснил, что доверие можно восстановить, что Натаниэль обязан встретиться с ним перед заседанием.

Натаниэль прочитал письмо до конца и положил его в ящик.

— Вы ответите? — спросила я.

— Да.

Он написал всего одну строку: «Я больше не буду спасать вас от последствий ваших решений».

Потом закрыл конверт.

Натаниэль не стал злорадствовать, когда Малкольма осудили. Не пришёл на оглашение приговора. Он сказал, что его жизнь больше не должна вращаться вокруг человека, который украл семь лет.

Клэр тоже не вернулась в прошлое полностью. Некоторые дни она проводила одна. Некоторые проводила у озера. Но теперь у неё был выбор, а не чужая ложь.

В первый снег мы снова собрались на кухне. Клэр резала апельсиновую корку, Натаниэль пытался замесить тесто, а я достала из шкафа ту самую миску, которую надела на голову в день его первого смеха.

— Она стала семейной реликвией, — сказала я.

— Только не надевайте её снова, — попросил Натаниэль.

— Почему?

Он улыбнулся.

— Потому что теперь я смеюсь и без неё.

Я поставила миску на подоконник. За стеклом падал снег, а стрелки часов Клэр наконец показывали правильное время.

Дом больше не молчал.

Время пошло.