ЧАСТЬ 4

Мы выехали через четыре минуты.

Я не могла идти, но могла говорить. А иногда голос человека, который знает правду, опаснее любого оружия.

Райкер сидел впереди рядом с водителем. Климов связывался с патрулями. Левин держала планшет на коленях и каждые десять секунд проверяла карту города.

Рекс лежал возле моих ног в санитарной машине. Его морда была прижата к моей ладони.

— Не отключайся, — сказал Райкер, обернувшись.

— Я восемь лет работала с собаками.

— Я серьёзно.

— А я нет. Если начну отключаться, скажи мне что-нибудь неприятное.

Он на секунду отвернулся.

— Ты ужасно командуешь людьми.

— Уже лучше.

Реабилитационный центр находился на окраине города, в старом трёхэтажном здании с жёлтыми стенами. В 23:31 там погас свет.

Мы подъехали без сирен.

На парковке стояла служебная машина Восса. Двери были открыты. Внутри никого.

Климов поднял руку.

— Всем ждать сигнала.

Но из здания донёсся хлопок.

Рекс рванулся вперёд.

Райкер схватил меня за плечо.

— Лежи.

— Я и так лежу.

Мы вошли через боковую дверь. В коридоре пахло хлоркой и горелой проводкой. На полу валялась камера наблюдения. В стекле стойки регистрации темнела трещина.

Из комнаты отдыха донёсся голос Восса.

— Где вторая копия?

Моя мать ответила ему:

— Я не знаю, о чём вы говорите.

— Ваша дочь оставила её здесь.

Райкер посмотрел на меня.

— Есть план?

— Да.

— Какой?

— Не дать ему услышать, что я приехала.

Я взяла у Левин рацию.

— Восс, вы всё ещё думаете, что управляете этой операцией?

В коридоре наступила тишина.

— Ева? — крикнул он.

— Вы оставили слишком много следов.

— Ты не понимаешь, что делаешь.

— Понимаю. Запись уже у следователя. Переводы тоже. А ваши люди начинают говорить.

Восс вышел из комнаты, приставив оружие к плечу моего отца. Он выглядел спокойным, но правая щека дёргалась.

— Отдай карту, — сказал он.

— У меня её нет.

— Тогда я начну с него.

— Нет, — сказал Райкер, выходя из тени. — Начнёте с себя.

Восс резко повернул оружие.

— Донован, ты не знаешь, на кого направляешь ствол.

— Теперь знаю.

— Твой брат погиб из-за ошибки на карте.

Райкер вздрогнул.

Восс улыбнулся.

— Ошибки случаются. Особенно у тех, кто слишком доверяет приказам.

Климов включил запись на громкой связи.

Голос Восса разнёсся по коридору:

«Сломайте ей ноги. Не убивайте».

Мой отец закрыл глаза.

Мать прижала ладонь ко рту.

Восс медленно повернулся к динамику.

Он слышал себя.

Не пересказ. Не обвинение. Свой голос, спокойный и уверенный, произносящий приказ о моих сломанных ногах.

— Это монтаж, — сказал он.

— Временные отметки совпадают с медицинскими данными, — ответил Климов.

— Вы все думаете, что победили?

— Нет, — сказала я. — Мы просто перестали вам верить.

Восс отступил.

Рекс зарычал из-за моей спины.

Майор на мгновение посмотрел на него, и в его лице впервые появилась настоящая паника.

Он бросил оружие.

Через несколько минут его увели в наручниках. Двое охранников сдались сами. Третий попытался бежать через подвал, но его остановила Левин.

Я не видела этого своими глазами. Я слышала голоса, шаги и звон металла.

Но мне хватило.

Через два дня военный суд временно отстранил начальника управления. Ещё через неделю начались официальные слушания. Восс признал только то, что отрицать было невозможно. Остальные документы сделали это за него.

Выяснилось, что он годами менял координаты операций, чтобы скрывать продажу сведений частным подрядчикам. Погибшие бойцы были для него не людьми, а строками в отчётах. Моё дело должно было стать последним.

Но не стало.

Когда я впервые услышала запись целиком, это было в маленькой комнате для прослушивания. Райкер сидел напротив. Между нами стоял стакан воды, к которому никто не притронулся.

После слов Восса он долго молчал.

— Я тоже говорил, что ты слабая, — сказал он.

— Ты ошибался.

— Я знаю.

— Тогда больше не повторяй.

Он кивнул.

Реабилитация заняла четыре месяца. Первые недели я училась сгибать ноги на несколько сантиметров. Рекс лежал рядом и каждый раз тихо звякал медным свистком, когда я хотела сдаться.

— Ты издеваешься? — спрашивала я.

Он смотрел на меня.

Я смеялась, хотя плакать было легче.

В день, когда я покинула базу, моя комната уже была пустой. На полке осталась только фотография: я, Рекс и двенадцать курсантов после первой тренировки. Все улыбались, кроме Райкера. Он тогда ещё не понимал, что проиграл не мне, а собственной уверенности.

Я забрала фотографию.

На стене остался светлый прямоугольник.

Через шесть месяцев я переехала в небольшой город у реки. Работала в центре подготовки служебных собак. По утрам пахло кофе, мокрым асфальтом и шерстью. По вечерам я записывала новые упражнения в тетрадь с жёлтой обложкой.

Рекс постарел. Он уже не бросался через комнату, но по-прежнему вставал, когда я звала.

Райкер иногда приезжал.

Он больше не шутил о моём росте.

Однажды он привёз мне рисунок своей племянницы. На нём была большая чёрная собака, маленькая женщина с костылями и красное солнце над ними.

— Она сказала, что ты победила злого человека, — произнёс Райкер.

— Я просто не дала ему решить, чем закончится моя жизнь.

— Это и есть победа.

Я покачала головой.

— Нет. Победа — это когда тебе больше не нужно о нём думать.

Первый снег выпал в ноябре.

Я стояла у окна центра и смотрела, как Рекс оставляет неглубокие следы на белой дорожке. Колени болели. Иногда очень сильно. Но я уже могла пройти от двери до ворот без чужой руки.

В тот вечер пришло сообщение с незнакомого номера.

«Я могу всё объяснить. Дай мне один разговор».

Я сразу поняла, кто написал. Восс находился под стражей, но его адвокат всё ещё пытался добиться встречи.

Следом пришло второе сообщение:

«Ты ведь знаешь, что мы оба потеряли».

Я долго смотрела на экран.

Потом набрала ответ:

«Я потеряла колени. Вы потеряли свободу. Это не одно и то же».

Я заблокировала номер.

Никакой злости.

Только тишина.

Райкер позвонил вечером.