ЧАСТЬ 4

— Где? — спросила я.

Кирилл посмотрел на Андрея.

— В комнате Максима. Под матрасом.

Андрей рванулся к коридору, но мужчина в форме перехватил его за плечо. В ту же секунду из палаты вышла медсестра и закрыла проход металлической тележкой.

— Никто никуда не пойдёт, — сказала она.

Муж дёрнулся, словно только сейчас понял: больница больше не была его территорией.

Я смотрела на него с кровати. Голова кружилась, губы пересохли, но мысли становились яснее с каждой минутой.

— Что там? — спросила я у Кирилла.

Он достал телефон, но не включил его.

— Не телефон. Книга.

— Какая книга?

— Твоя синяя тетрадь с рецептами. Андрей думал, что это просто кухонные записи. Но ты оставила её открытой в тот день, когда он пришёл ко мне.

Я почувствовала, как по спине прошёл холод.

В синей тетради я действительно записывала всё, что касалось семейных денег: даты разговоров, суммы, странные переводы. Полгода назад Андрей начал поздно возвращаться, продавал оборудование фирмы и говорил, что это временные трудности. Я верила ему. Потом нашла в мусорном ведре чек из нотариальной конторы и стала записывать каждую деталь, чтобы не сойти с ума от собственных подозрений.

Но тетрадь исчезла за неделю до ужина.

— Ты забрал её? — спросила я.

— Взял из кабинета Андрея, пока он был в гараже. Там была страница, которую он вырвал не до конца.

Кирилл вытащил сложенный лист. Бумага была измята, на краю виднелось пятно от кофе.

Он передал его мне.

На странице стояла моя запись: «Андрей перевёл деньги с общего счёта на фирму Кирилла. Кирилл утверждает, что не получал их».

Я подняла глаза.

— Ты украл деньги у Андрея?

Кирилл опустил голову.

— Часть. Я думал, что верну, когда фирма встанет на ноги. Потом понял, что он оформил долги на меня. Если он получал страховку, долг исчезал, а я оставался единственным виноватым.

Андрей усмехнулся.

— Видишь? Он просто спасает себя.

— Конечно, — ответил Кирилл. — Но это не меняет того, что ты собирался убить их.

Эта честность прозвучала страшнее оправдания.

В палату вошёл врач с результатами токсикологического анализа. Он положил бумаги на край стола и объяснил, что снотворное в моей порции было смешано с ветеринарным препаратом, способным остановить сердце. В порции Максима нашли в основном безвредное средство, вызывающее слабость и спутанность сознания.

Я посмотрела на сына.

— Почему твоя доза была другой?

Максим сжал простыню.

— Я поменял тарелки.

Андрей резко повернулся к нему.

— Что?

— Перед ужином ты позвонил кому-то и сказал, что мама должна съесть ту, что слева. Я услышал. Когда ты пошёл за хлебом, я переставил тарелки.

Комната замерла.

Максим продолжил, глядя прямо на отца:

— Я не знал, что ты хочешь убить маму. Я думал, что ты подмешал ей успокоительное, чтобы заставить подписать бумаги. Но потом мама упала, и я понял, что ты совсем другой.

Андрей побледнел.

— Ты не должен был…

— Я должен был, — перебил Максим. — Потому что она всегда защищала меня. Даже от тебя.

Я протянула руку, и он сжал её. Его пальцы были холодными, но живыми.

Андрей смотрел на нас, будто пытался вернуть прежний порядок одним взглядом.

— Елена, я был загнан в угол. Банк забирал всё. Кирилл украл деньги. Я хотел только исправить ситуацию.

— Исправить ситуацию — это продать машину, признаться в долгах, попросить помощи. Не приготовить нам смерть.

— Ты бы ушла.

— Да.

Он вздрогнул.

— И забрала бы сына.

— Да.

Андрей закрыл лицо ладонями. Но жалость во мне не поднялась. Осталась только усталость — огромная, тяжёлая, похожая на мокрое одеяло.

В кладовую дома отправили сотрудников, чтобы забрать флакон и тетрадь. Под матрасом Максима нашли не только синюю тетрадь, но и конверт с копиями документов. В нём лежал план Андрея: после нашей смерти он собирался продать дом, перевести наследство на закрытый счёт и уехать через границу под видом деловой поездки.

Последний лист был подписан им самим.

Там стояла дата следующего утра.

Внизу — список вещей, которые он намеревался забрать из дома.

Среди них значились мои документы, паспорт Максима и синяя тарелка.

Он хотел избавиться от неё, потому что боялся оставить след.

Но тарелку уже упаковали специалисты, а еда лежала в морозильной камере под защитой сотрудников. То, что должно было стать его идеальным ужином, стало доказательством против него.

Кирилл передал людям документы и признался в своих финансовых махинациях. Он не просил прощения. Только сказал, что готов вернуть деньги и подписать всё необходимое.

— Почему ты вообще пришёл в больницу? — спросила я.

Он коснулся рассечённой брови.

— Потому что Андрей позвонил мне после ужина и сказал, что всё закончилось. Я приехал забрать документы. А потом увидел скорую. Я понял, что если промолчу, стану таким же.

— Ты уже стал его сообщником.

— Знаю.

Это было единственное, что он сказал без попытки защититься.

Андрея увели не под крики и не под вспышки камер. Он шёл по коридору медленно, прижимая руки к груди. Перед дверью он остановился и посмотрел на Максима.

— Я всё равно твой отец.

Сын ответил тихо:

— Отец не проверяет пульс у ребёнка, чтобы убедиться, что тот умер.

Андрей опустил голову.

Я не знала, что почувствую после этих слов. Ждала слёз, облегчения, ярости. Но почувствовала только, как Максим крепче сжал мою ладонь.

Через несколько дней мы вернулись домой не одни. Не потому, что боялись пустых комнат, а потому, что кухня всё ещё хранила слишком много следов той ночи. На столе стояла новая тарелка — белая, без рисунка. Синюю забрали вместе с уликами.

Максим сам открыл холодильник и достал пачку горошка. За ней больше ничего не было.

— Мама, — сказал он, — приготовим что-нибудь простое?

Я посмотрела на него.

— Только вместе.

Он кивнул.

Мы включили свет. Не яркий верхний, а маленькую лампу над раковиной. Максим достал две кастрюли и поставил их рядом, как будто выстраивал между нами защиту.

На столе лежала его школьная тетрадь. Он открыл чистую страницу и написал крупными буквами: «Ужин для двоих».

Потом подумал и добавил третье слово:

«Без секретов».

Я поставила рядом деревянную ложку, ту самую, что в тот вечер покатилась по полу и остановилась у моей руки.

Максим включил плиту.

Пламя отразилось в пустой белой тарелке, и он вдруг сказал:

— Мам, а если я когда-нибудь стану похож на него?

Я повернулась к сыну.

— Тогда я напомню тебе, кем ты был в ту ночь.

— Кем?

Я накрыла его ладонь своей.

— Тем, кто переставил тарелки, чтобы спасти меня.