ЧАСТЬ 4

— В сейфе человека, который сейчас сидит в этом зале…

Елена не успела закончить, потому что дверь зала распахнулась.

Вошли двое следователей и женщина в тёмном костюме. Она показала удостоверение судье, затем спокойно оглядела Престона.

— Мистер Хейл, нам придётся поговорить о вашем домашнем сейфе.

Престон вскочил.

— Это безумие. У вас нет права входить в мой дом.

— Ордер уже подписан.

Вивиан схватила сына за рукав.

— Престон, скажи им, что они ошиблись.

Он резко отдёрнул руку.

— Мама, замолчи.

Это было первое слово за весь день, которое он произнёс не для того, чтобы выглядеть достойно.

Он испугался.

Следователь попросила его передать ключ. Престон молчал. Тогда она достала фотографию сейфа, сделанную во время осмотра дома.

— Мы уже открыли его.

На лице Престона проступила такая растерянность, что я почти пожалела его. Почти.

Елена наклонилась ко мне.

— Они нашли оригинал жалобы. И ещё несколько документов.

— Что именно?

— Расписку от твоего мужа. В ней он признаёт, что подделал твою подпись по совету отца.

Ричард застонал:

— Это была семейная проблема. Мы хотели только сохранить компанию.

— Вы хотели сохранить деньги, — сказала я.

В этот момент Восс закрыл свой портфель.

— Мистер Хейл, с этой минуты я больше не могу вас представлять.

Престон уставился на него.

— Вы не можете уйти сейчас.

— Могу. И обязан.

— Я заплачу вдвое.

Восс посмотрел на него без всякого сочувствия.

— Вы уже заплатили мне за защиту от семейного спора. А теперь речь идёт о финансовом преступлении и подделке документов. Я не собираюсь становиться частью этого.

Он забрал пальто и вышел.

Престон остался между пустым столом и тремя закрытыми папками.

Потом судья разрешила прослушать запись полностью.

Колонки зашипели. И весь зал услышал голос Престона со стороны.

— Она подпишет всё, что мы дадим.

Он слушал, как сам произносит эти слова, и постепенно опускал голову.

— Никто не захочет связываться с женщиной, которая работала на военных.

Я смотрела на его лицо. Когда-то я знала каждую его улыбку, каждый оттенок раздражения. Но такого выражения прежде не видела.

Он впервые услышал себя не изнутри, а снаружи.

Запись закончилась.

В зале повисла тишина.

— Я не хотел, чтобы всё зашло так далеко, — сказал Престон.

— Но ты каждый раз делал следующий шаг, — ответила я.

— Я боялся потерять компанию.

— Ты боялся потерять контроль.

Он посмотрел на меня.

— Ты всё ещё можешь остановить это.

— Нет.

— Амелия, пожалуйста.

— Я не запускаю последствия. Я просто перестала их останавливать.

Через два дня суд временно передал управление компанией независимому администратору. Через неделю финансовая проверка подтвердила скрытые счета и переводы. Ричарду предъявили обвинения в мошенничестве. Вивиан пришлось продать загородный дом, чтобы покрыть часть долгов. Престон согласился на соглашение, признал подделку моей подписи и отказался от требований на мои личные накопления.

Я не радовалась этому.

Я просто впервые за много лет спала спокойно.

Самым тяжёлым оказался не суд.

Самым тяжёлым было вернуться домой за вещами.

Мы приехали туда в холодный ноябрьский вечер. Следователь разрешил мне забрать личные документы. Дом выглядел так же, как всегда: высокие окна, мраморный пол, латунные часы в столовой.

Только теперь он был пустым.

В кабинете не осталось ни одной фотографии. Престон снял их со стен, будто хотел доказать, что наша жизнь никогда не существовала.

На полке лежала моя старая служебная карточка. Рядом — фотография, где мы стояли у моря в первый год брака. На обороте он написал: «Навсегда».

Я оставила фотографию.

Но забрала латунный якорь.

Он лежал в нижнем ящике стола, рядом с разбитой серебряной запонкой Престона. Я подняла якорь и почувствовала на ладони знакомую царапину.

Вивиан стояла в дверях.

— Ты действительно всё разрушила, — сказала она.

Я посмотрела на неё.

— Нет. Я просто перестала делать вид, что дом ещё стоит.

Она отвернулась.

Через три месяца я переехала в небольшой город у реки. Сняла квартиру над булочной, устроилась консультантом в службу помощи военнослужащим и снова начала работать с документами.

По утрам снизу пахло корицей и тёплым хлебом. Соседский мальчик рисовал мелом корабли на тротуаре. Я покупала кофе в бумажном стакане и шла пешком до офиса, где никто не знал меня как жену Престона Хейла.

Там я была Амелией.

Просто Амелией.

Елена иногда приезжала ко мне по пятницам. Мы сидели на кухне, слушали дождь и спорили о том, кто хуже заполняет отчёты.

— Ты стала тише, — сказала она однажды.

— Это плохо?

— Нет. Раньше ты молчала, потому что боялась взорваться. Теперь молчишь, потому что тебе нечего доказывать.

Я улыбнулась.

Через пять месяцев после суда пришло письмо от Престона. Не электронное, а настоящее, на плотной бумаге. Я долго держала его в руках, прежде чем открыть.

Он писал, что лечится от зависимости от успокоительных, что его отец больше не разговаривает с ним, что Вивиан уехала к сестре и что компания почти распалась.

В конце было всего несколько строк:

«Я не прошу вернуть всё. Только дай мне встретиться с тобой. Я хочу объяснить».

Я перечитала письмо дважды.

Потом позвонила ему.

Он ответил после первого гудка.

— Амелия?

— Да.

— Я не думал, что ты позвонишь.

— Я не вернусь.

На другом конце повисла пауза.

— Я хотел сказать, что всё ещё люблю тебя.

Я закрыла глаза. За окном шёл первый снег.