ЧАСТЬ 4 — На первом совещании босс унизил меня перед двенадцатью мужчинами, но после моего ответа его улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

Ронан увидел фотографию и перестал дышать.

Я поняла это по его лицу.

Не по оружию в руке. Не по напряжённым плечам. По тому, как он сжал телефон, будто мог раздавить изображение пальцами.

— Где дом? — спросил я у себя в голове, но вслух сказал Ронан:

— Огайо. Дом у озера?

— Да.

— Там есть второй вход?

— Из гаража. Но зимой дверь заклинивает.

— Значит, они знают дом.

Он повернулся к юристу.

— Позвоните федеральным следователям. Сейчас.

— Они не успеют получить разрешение на вмешательство.

— Тогда пусть объяснят это моей совести после того, как найдут тело.

Юрист побледнел.

— Ронан, я больше не могу вас прикрывать.

— Я не прошу прикрывать.

— Вы вооружены, Хендрикс заперт в комнате, а в документах фигурирует ваша семья. Если вы поедете туда сами, вас сделают соучастником.

— А если я останусь, Сьюзен умрёт.

Я шагнула к нему.

— Я еду с вами.

— Нет.

— Это моя мать.

— Именно поэтому вы останетесь здесь.

— Вы всю жизнь решали, что мне можно знать. Больше не будете.

Он посмотрел на меня. Впервые без холодной маски.

— Лена, я не переживу, если потеряю её из-за вас.

— А я не переживу, если потеряю её, потому что вы снова решили спасти всех один.

Хендрикс тихо рассмеялся у стены.

— Какая трогательная сцена. Вы правда думаете, что успеете?

Ронан подошёл к нему.

— Я записал весь разговор.

— Что?

— С того момента, как ты вошёл. Камеры тоже работают.

Хендрикс перестал улыбаться.

Ронан включил запись на громкую связь.

В конференц-зале снова прозвучал его собственный голос:

«Ты обещал, что не покажешь ей».

Потом мой голос:

«Вы знали мою мать».

Потом Хендрикс:

«Если ты скажешь ей правду, ты потеряешь не только компанию».

Хендрикс смотрел на телефон так, будто впервые слышал себя со стороны.

— Вы не можете использовать это без разрешения.

— Ты только что признал, что голос твой.

— Я ничего не признавал.

— Признал секунду назад.

Он открыл рот, но не нашёл слов.

Юрист забрал телефон и отошёл к окну.

— Следователи уже выехали, — сказал он после звонка. — Но ближайшая группа будет через сорок минут.

— Нам нужно двадцать.

Мы вылетели из здания через служебный вход.

На парковке шёл мелкий дождь. Он бил по капоту чёрной машины и превращал асфальт в рваное зеркало.

Ронан сел за руль.

Я пристегнулась.

— Если вы снова начнёте отдавать приказы, я выйду на ближайшем перекрёстке.

— Я не собираюсь.

— Вы всегда так говорите перед тем, как сделать по-своему.

— Тогда сегодня попробую впервые сделать иначе.

Мы ехали молча почти десять минут.

Потом телефон Ронана зазвонил.

— Не отвечайте, — сказала я.

Он включил громкую связь.

Звонил неизвестный мужчина.

— Ты едешь, Морантини?

— Да.

— Один?

— Нет.

— Тогда твоя ошибка станет её последней.

Я наклонилась к телефону.

— Вы забыли одну вещь.

На другом конце наступила пауза.

— Что?

— Вы позвонили с номера, который уже отслеживается.

Ронан взглянул на меня.

Я достала из сумки распечатку с маршрутом перевода денег.

— Ваши люди не просто похитили мою мать. Они оплатили машину через счёт Хендрикса. Я нашла это в отчётах ещё утром.

Мужчина отключился.

Ронан впервые улыбнулся без жестокости.

— Вот почему я вас нанял.

— Нет. Вы наняли меня, потому что я дочь Сьюзен.

— Сначала — да.

— А теперь?

— Теперь потому, что вы Лена.

Через тридцать две минуты мы подъехали к дому у озера.

Окна были тёмными.

Дверь гаража стояла открытой.

Ронан поднял руку, показывая мне остановиться.

Изнутри донёсся стук.

Три удара.

Пауза.

Ещё три.

Мамин старый сигнал.

Я бросилась к дому, но Ронан схватил меня за плечо.

— Ждите.

— Это она.

— Я знаю.

Он вошёл первым.

Через несколько секунд крикнул:

— Чисто!

Мама сидела на кухне, связанная ремнём от халата. У неё была рассечена губа, но она была жива.

Я упала перед ней на колени.

— Мамочка.

— Ты приехала одна?

— Нет.

Она посмотрела на Ронана.

— Ты всё-таки рассказал ей.

— Она сама всё нашла.

Мама коснулась моего лица.

— Прости меня.

— За что?

— За то, что заставила тебя думать, будто отец просто погиб. За каждый год страха. За то, что продала кольцо, чтобы отправить тебя в Нью-Йорк, а потом делала вид, что это был обычный подарок.

Я обняла её.

— Ты спасала меня как могла.

— Нет, — тихо сказал Ронан. — Она спасала тебя одна. А я слишком долго называл это защитой.

Снаружи завыли сирены.

Хендрикса задержали в тот же вечер. Запись, документы и переводы стали частью дела. Его адвокат отказался представлять его после того, как увидел полный архив.

Ронан не пытался избежать допроса.

Он передал следователям все счета семьи, включая те, о которых никто не знал.

Через неделю он продал контрольный пакет компании и направил деньги в фонд помощи свидетелям экономических преступлений.

Перед уходом из кабинета он снял со стены фотографию своего отца.

На следующий день в кабинете Хендрикса осталась только пустая полка и вмятина от тяжёлого сейфа.

А в моём старом бруклинском шкафу лежала мамина фотография.

Рядом с ней — металлический футляр с царапиной.

Я долго не могла к нему прикоснуться.

Через три месяца мы переехали в Чикаго. Мама открыла маленькую мастерскую по ремонту одежды. Я стала финансовым консультантом в компании, которая работала честно и не запирала сотрудников в конференц-залах.

По утрам я варила кофе, а мама ругалась, что я снова забываю завтрак.

Вечерами мы сидели у окна и слушали, как по стеклу стучит дождь.

Однажды шестилетний соседский мальчик подарил мне рисунок. На нём были три человека, держащиеся за руки, и большой жёлтый дом.

— Это вы? — спросила я.

— Да. А это ваша мама. А этот человек просто стоит рядом, потому что ещё не знает, можно ли ему войти.

Я сразу поняла, кого он нарисовал.

В тот вечер пришло сообщение от Ронана.

«Я не прошу вернуться. Только хочу знать, в безопасности ли вы».

Я долго смотрела на экран.

Потом ответила:

«Мы в безопасности. И вам не нужно больше нас спасать».

Через минуту пришло второе сообщение.

«Я понимаю».

На этот раз я не стала отвечать.

Весной мы с мамой разобрали старые коробки. В одной из них нашлось моё детское пальто с медной застёжкой в форме маленькой птицы. Мама пришила её сама, когда я была в школе.

— Ты всегда держалась за эту застёжку, когда боялась, — сказала она.

Я провела пальцем по потёртому металлу.

Когда-то мне казалось, что страх можно закрыть одной маленькой защёлкой.

Теперь я знала: иногда нужно не запирать дверь.

А открыть её и выйти.

Медная птица блеснула в моей ладони.

И впервые мне больше не хотелось оглядываться.