ЧАСТЬ 4 — После похорон братья отдали мне только сломанный рояль, но нотариус, увидев одну деталь, внезапно перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

Голос Артуро был тихим.

— Я знаю, где вы. И если Матео подпишет хоть одну бумагу, утром полиция найдёт в его квартире бриллианты, украденные из сейфа отца. Я уже сообщил им, где искать…

Игнасио не дал ему договорить. Он отключил громкую связь и сразу набрал другой номер.

— Матео, выезжать нельзя. Ваша квартира опечатана не будет, потому что теперь мы сами вызовем следователей.

— Он успеет всё уничтожить.

— Не успеет. Оригиналы уже у меня.

Вероника стояла у окна, прижав ладонь к стеклу. За ним начинался рассвет, холодный и белый.

— Что он сделает? — спросила она.

— То, что делал всегда, — ответил Игнасио. — Попытается напугать вас раньше, чем вы поймёте, что страх закончился.

Но Артуро не собирался останавливаться.

В девять утра он позвонил в головной офис и объявил себя единственным законным руководителем группы. В десять его помощница разослала сотрудникам письмо о моей якобы попытке шантажа. В одиннадцать Серхио Мендоса приехал к нотариусу и потребовал выдать ему все документы.

Игнасио встретил его в коридоре.

— Вы больше не представляете Артуро, — сказал он.

Серхио замер.

— Что?

— Я ознакомился с аудиторским заключением. Если вы останетесь его адвокатом, вы станете свидетелем по делу о подделке доверенностей.

Адвокат побледнел и снял очки.

— Он сказал, что документы поддельные.

— Он много чего говорит.

— Я не буду участвовать в этом.

Серхио развернулся и ушёл. Впервые за всё время кто-то не попытался спасти Артуро от последствий.

В полдень в контору вошли следователи. Они говорили спокойно, проверяли печати, переписывали номера счетов и забрали записи с камер.

Артуро приехал через двадцать минут.

Он ворвался в комнату в том же дорогом пальто, в котором приходил ко мне, но теперь ткань на плечах была помята, а галстук сбился набок.

— Вы не имеете права! — закричал он.

— Имеем, — ответил один из следователей.

— Матео, скажи им, что это безумие. Ты ничего не понимаешь в бизнесе.

Я посмотрел на него.

— Поэтому ты решил, что можешь украсть всё у человека, который тебя любил?

— Я спасал компанию!

— От кого?

— От тебя. От твоей жалости. От этого старика, который уже не отличал день от ночи.

Игнасио включил запись.

Голос Артуро заполнил комнату, и он сам услышал свои слова, сказанные месяц назад в кабинете отца.

— Подпиши доверенность, старик. Если не подпишешь, Матео окажется на улице. Никому не нужен сын, который всю жизнь просидел возле твоей кровати.

Артуро перестал дышать.

На записи дон Эстебан тихо спросил:

— А если я всё помню?

— Тогда ты поймёшь, что проиграл.

В комнате стало так тихо, что был слышен скрип стула.

Артуро посмотрел на меня.

— Ты записывал меня?

— Не я.

— Отец был болен.

— Но он слышал каждое твоё слово.

Следователь зачитал ему постановление о задержании и попросил протянуть руки. Артуро сначала отступил, потом попытался схватиться за стол.

— Вероника, скажи им, что я твой брат.

Она плакала, но голос её звучал ровно.

— Именно поэтому я так долго тебе верила.

На его запястьях сомкнулись наручники.

В тот же день суд временно заморозил счета группы. Аудит подтвердил все переводы: деньги уходили через фирмы, оформленные на водителей, секретарей и дальних знакомых Артуро. Бриллианты в моей квартире оказались частью имущества, которое отец специально оставил мне как доказательство существования скрытого фонда.

Через три месяца Артуро предъявили обвинения в мошенничестве, подделке документов и хищении средств. Вероника отказалась от претензий на часть активов и согласилась вернуть компании картины, которые успела вывезти из поместья.

Она приехала ко мне в дождливый вечер, без охраны и без дорогой машины.

— Я не знаю, как исправить то, что сделала, — сказала она.

— Не пытайся исправить всё за один день.

— Ты ненавидишь меня?

Я долго молчал.

— Я устал ненавидеть. Это всё, что могу сказать.

Она кивнула и оставила на столе ключ от Лос-Лаурелеса.

— Отец хотел, чтобы ты сам решил, что делать с домом.

Я не продал его.

Сначала мне казалось, что стены слишком громко хранят прошлое. В музыкальном салоне стояло пустое место, где когда-то находилось пианино. На полу остался прямоугольник более светлого дерева — след, который не смогли убрать ни пыль, ни годы.

Я сохранил только одну вещь из прежнего дома: маленький медиатор из оливкового дерева. Он лежал на крышке пианино в моей квартире, когда я впервые нашёл тайник.

Через четыре месяца я открыл в Лос-Лаурелесе мастерскую для реставрации старых инструментов. Днём мы с мастером меняли струны и полировали клавиши. По вечерам дети из соседней деревни приходили учиться играть бесплатно.

Поначалу я не мог прикоснуться к мелодии отца.

Потом одна девочка семи лет спросила:

— А вы умеете играть грустные песни?

— Иногда.

— А счастливые?

Я улыбнулся.

— Им тоже можно научиться.

В тот вечер я впервые сыграл тот самый ноктюрн. Не идеально. Несколько нот дрожали, одна клавиша всё ещё звучала чуть глухо.

Но музыка вернулась.

Через полгода пришло письмо от Артуро из следственного изолятора. Он писал, что раскаялся, что хотел бы поговорить, что семья должна держаться вместе.

В конце стояла просьба: продать ему долю фонда и оплатить лучших адвокатов.

Я прочитал письмо дважды.

Потом ответил всего одной фразой:

— Я больше не буду спасать тебя от твоих решений.

Письмо я не отправил. Передал его следователю вместе с остальными материалами дела.

Первый снег выпал в декабре. Он лёг на ступени поместья, на старый каменный фонтан и на крышу мастерской.

После занятий дети убежали домой, оставив на столе рисунок: чёрное пианино, жёлтое окно и человека, который сидел внутри света.

Я поставил рисунок рядом с кожаной тетрадью отца.

На крышке инструмента лежал оливковый медиатор. Я провёл по нему большим пальцем, как делал много лет назад, и услышал из зала первые осторожные ноты.

Пианино больше не было сломанным.

И я тоже.