ЧАСТЬ 4

Я перечитала последнее сообщение и почувствовала, как пальцы стали ледяными.

— Что значит заявление на опеку? — спросила я.

Антон быстро взял мой телефон.

— Покажите.

Он прочёл сообщение, затем повернулся к Савельеву.

— Вы знали об этом?

Нотариус побледнел.

— Нет. Но если заявление подано, его могли принять только вместе с медицинскими справками и характеристикой от органов опеки.

Отец отвёл взгляд.

Я поняла всё раньше, чем он заговорил.

— Ты написал, что я не способна заботиться о Лили?

— Я написал правду.

— Какую именно?

— Что ты нестабильна. Что у тебя проблемы с нервами. Что ты настраиваешь ребёнка против семьи.

— Ты сам сказал ей, что она должна приходить одна.

— Это была дисциплина.

— Нет. Это было унижение.

Мать вскочила со стула.

— Виктор, замолчи! Ты уже сделал достаточно.

Отец резко повернулся к ней.

— А ты молчи. Ты тоже подписала.

Эти слова повисли между нами.

Мать закрыла рот рукой.

В этот момент дверь открылась, и в контору вошла Марина. Она держала чемодан за ручку, будто приехала не из аэропорта, а из другой жизни. На её лице блестели капли дождя.

— Я слышала всё, — сказала она.

Отец шагнул к ней.

— Марина, не вмешивайся.

— Ты сказал, что Яна украла квартиру.

— Она обязана была вернуть долг.

— Какой долг? — Марина достала телефон. — Я позвонила в банк. Все семь лет платила Яна. И мою аренду тоже.

Мать прошептала:

— Мы хотели, чтобы у тебя была возможность начать жизнь.

Марина горько улыбнулась.

— За счёт того, что вы ломали жизнь ей?

Отец попытался забрать у неё телефон, но Антон встал между ними.

— Ещё один шаг — и я вызываю полицию.

Отец остановился.

Он впервые выглядел не злым, а старым.

Я позвонила юристу, с которым работала по делам фирмы. Через двадцать минут он приехал и сразу попросил отца передать все документы.

— Вы больше не общаетесь с Яной без меня, — сказал он. — Заявление об опеке будет оспорено. Подделка доверенности, незаконное распоряжение средствами и клевета — это уже не семейный спор.

Отец схватился за край стола.

— Ты посадишь собственного отца?

Я посмотрела на его руку. На пальце у него был старый перстень с трещиной поперёк камня. Я помнила, как в детстве чистила его зубной щёткой.

— Нет, папа. Это сделают не мои слова, а твои поступки.

Юрист включил запись ещё раз.

И отец услышал себя со стороны.

«Яна всю жизнь боится быть плохой дочерью».

Он замер.

Запись продолжалась.

«Лили мы в завещание не впишем».

Мать заплакала. Марина отвернулась к окну. Я сидела неподвижно и слушала, как человек, которого я всю жизнь старалась не разочаровать, спокойно объяснял, почему мою любовь можно использовать как страховочную сетку.

Когда запись закончилась, отец прошептал:

— Я не так это имел в виду.

— Но именно так сказал.

Он ничего не ответил.

Через два дня банк заблокировал все доступы к моим счетам и вернул спорный перевод. Юрист подал заявления. Органы опеки приехали ко мне домой, поговорили со мной и с Лили, осмотрели её комнату и попросили показать школьные рисунки.

Лили достала из ящика картинку, где мы стояли под огромным жёлтым солнцем.

— Это моя мама, — сказала она. — Она всегда возвращается.

Сотрудница улыбнулась.

— Похоже, это главное, что нужно знать.

Родители больше не пришли.

Их квартира опустела через три недели. Мать отправила мне ключи обычным письмом, а отец не написал ничего. Когда я зашла туда забрать документы, в гостиной всё ещё стоял праздничный стол. На стене висели фотографии, где были Марина, двоюродный брат, его дети и родители.

Меня не было ни на одной.

В комнате, где раньше хранились мои детские вещи, остался только деревянный ящик. Я открыла его и нашла там старую фарфоровую курочку с отколотым клювом. Видимо, мать не заметила, что я забрала её не в тот день.

Я положила курочку в сумку.

Не как память о них.

Как доказательство того, что у меня всегда было право уйти.

Через два месяца Марина переехала из Вены в Пловдив. Она устроилась в небольшую архитектурную мастерскую и впервые за много лет сняла квартиру, которую оплачивала сама.

Мы часто встречались по субботам.

Сначала нам было трудно разговаривать не о родителях. Потом мы научились.

— Я злюсь на тебя, — призналась Марина однажды в кафе.

— За что?

— За то, что ты столько лет молчала. Я бы помогла.

— Я думала, что защищаю тебя.

— А я думала, что ты сильнее меня и тебе ничего не нужно.

Мы обе засмеялись, хотя глаза у нас были мокрыми.

Лили в это время рисовала на салфетке деревянную лошадку. Ту самую, что болталась на её жёлтом пальто.

— Мам, — спросила она, — теперь мы можем сами выбирать, к кому ходить?

— Да.

— И можно не идти туда, где тебя не ждут?

— Можно.

— Тогда я хочу пригласить Марину к нам на пирог.

Так началась наша новая жизнь.

Я перевела работу из гостиной в маленький офис на улице Капана. По утрам покупала кофе в бумажном стаканчике, провожала Лили в школу и каждый вечер проверяла её домашнее задание. В окне у нас появились горшки с мятой, на холодильнике — рисунки, а возле двери стояли две пары резиновых сапог, потому что Лили обожала лужи.

Я больше не просыпалась от каждого звонка.

Больше не объясняла ребёнку чужую жестокость.

Больше не переводила деньги людям, которые называли это семейным долгом.

В начале зимы пришло письмо от отца. Внутри была всего одна страница.

«Яна, давай поговорим. Твоя мать плохо себя чувствует. Мы все ошиблись. Семья должна держаться вместе».

Я положила письмо на стол.

Лили сидела рядом и раскрашивала солнце.

— Мам, ты будешь отвечать?

— Да.

Я написала: «Я не буду возвращаться туда, где мою любовь принимали за обязанность. Желаю вам здоровья. Но дальше мы живём отдельно».

Потом закрыла конверт.

Не отправила его сразу. Сначала достала из шкафа фарфоровую курочку и поставила на подоконник.