ЧАСТЬ 4

Мужской голос в телефоне повторил имя нового управляющего, и у меня пересохло во рту.

— Вы сказали, что он считался погибшим?

— Так записано в старых документах. Но вчера он лично явился к нотариусу.

Элеонора взяла копию соглашения и поднесла её к настольной лампе.

— Это не просто поддельная подпись, Маркус. Кто-то использовал старую доверенность Ханны и поставил дату задним числом.

— Кто?

Она перевернула страницу.

Внизу стояло имя Ричарда Вейла.

Я знал это имя.

Ричард был старшим братом Ханны. После их семейного конфликта он уехал из страны, объявил себя банкротом и исчез. Ханна много лет не произносила его имени. В её завещании было отдельное условие: Ричард не мог претендовать ни на долю компании, ни на дом.

— Он не погиб, — сказал я.

— Нет. И, судя по этому документу, он всё это время ждал момента, когда вы потеряете контроль.

Телефон снова зазвонил.

— Не отвечайте, — попросила Элеонора.

Но я нажал кнопку.

— Маркус, — произнёс тот же голос. — Сара не сможет вам помочь. Джулиан тоже. Отдайте мне управление спокойно, и девочка останется в безопасности.

Я почувствовал, как Лили сжимает мою ладонь.

— Вы угрожаете моей дочери?

— Я объясняю последствия.

— Тогда объясняйте их полиции.

Я отключился.

Через три минуты в дверь кабинета постучали. Вошёл следователь, который занимался делом Сары, и положил на стол новый пакет документов.

— Мы нашли в её телефоне переписку с Ричардом Вейлом.

Элеонора нахмурилась.

— Он руководил всем?

— Пока мы не можем утверждать. Но именно он перевёл деньги Джулиану, оплатил скрытые камеры в доме и отправил Саре образец вещества.

— А цель была не только в опеке, — сказал я.

Следователь кивнул.

— Ричард хотел, чтобы вы выглядели психически нестабильным. Тогда суд мог бы признать вас неспособным управлять активами. Лили стала удобным инструментом, а вы — конечной целью.

Я вспомнил фотографии на экране: я с рукой у виска, я после бессонной ночи, я спорю по телефону. Обычные минуты моей жизни, вырванные из контекста и превращённые в обвинение.

— Где он сейчас?

— В здании суда. Пытается зарегистрировать доверенность.

Элеонора закрыла папку.

— Тогда едем.

В коридоре участка Лили шла между нами и крепко держала деревянный маяк. Маленькая фигурка была поцарапана у основания, а внутри тихо мигал огонёк камеры.

Через сорок минут мы вошли в зал заседаний.

Ричард Вейл стоял у окна. Он оказался старше, чем я ожидал: седые виски, дорогой костюм, трость с серебряной рукоятью. Увидев меня, он улыбнулся.

— Ты очень похож на Ханну.

— А вы совсем не похожи на человека, который хочет помочь её дочери.

Его лицо стало жёстким.

— Этот дом принадлежал нашей семье задолго до того, как твоя жена решила превратить его в личную крепость.

— Лили — не документ и не доля в компании.

— Ты не имеешь права читать мне лекции о семье.

В зал вошёл судья. Элеонора передала ей доказательства, а следователь попросил разрешения включить запись из маяка.

Ричард сначала сохранял спокойствие.

Потом прозвучал голос Сары.

«Нам нужен приступ, истерика, что-нибудь, что покажет: отец не контролирует ситуацию».

Ричард перестал улыбаться.

Следом раздался голос Джулиана.

«После экспертизы он потеряет право управлять активами».

Ричард медленно повернул голову к двери.

А потом включилась запись телефонного разговора, который он только что вёл со мной.

«Отдайте мне управление спокойно, и девочка останется в безопасности».

В зале стало тихо.

Ричард смотрел на динамик, из которого звучал его собственный голос. Он услышал свои угрозы со стороны — без уверенности, без власти, без привычной возможности перебить собеседника.

— Это незаконно, — сказал он.

— Запись сделана устройством, принадлежащим владельцу дома, — ответила Элеонора. — А угрозу вы произнесли добровольно.

Судья сняла очки.

— Регистрация доверенности приостанавливается. Все распоряжения по активам замораживаются до окончания расследования.

Ричард стукнул тростью по полу.

— Вы не понимаете, сколько денег вложено в эту собственность!

Я посмотрел на Лили.

— Достаточно, чтобы вы забыли, что там живут люди.

Через два дня Сара отказалась от назначенного ей адвоката и потребовала встречи со мной.

Я не пошёл.

Она звонила восемь раз.

На девятый звонок ответила Элеонора.

— Сара предлагает сделку, — сказала она вечером. — Она готова признать, что Джулиан участвовал в плане, если вы откажетесь от обвинений в части подделки документов.

— Нет.

— Я тоже так ответила.

В тот же вечер мне показали запись из комнаты для допросов.

Сара сидела за металлическим столом, без макияжа, с распущенными волосами. Перед ней лежал стакан воды. Она пыталась говорить спокойно.

— Я не хотела причинить Лили вред.

Следователь спросил:

— Тогда зачем вы добавляли вещество в её сок?

— Чтобы она была спокойнее.

— А зачем снимали её в таком состоянии?

Сара молчала.

— Зачем говорили ей, что отец бросит её?

Она подняла глаза.

— Маркус никогда не выбирал меня. Я хотела, чтобы он понял, каково это — бояться потерять всё.

Следователь подвинул к ней планшет и включил запись.

Сара услышала собственный голос: «Ты испортила всё».

Она закрыла лицо руками.

Я смотрел на экран и не чувствовал удовлетворения. Только усталость. Она сама сказала эти слова. Я не заставлял её. Но впервые она услышала, какой была для Лили.

Через неделю из нашего дома вывезли вещи Сары.

Её комната опустела почти полностью. На туалетном столике осталась только одна заколка в форме луны. На стене светлым прямоугольником выделялось место, где раньше висела её фотография.

Лили стояла в дверях.

— Мы можем покрасить эту комнату?

— Конечно.

— В жёлтый?

— В жёлтый.

Она посмотрела на пустую полку.

— А маяк останется у меня?

Я протянул ей деревянную фигурку.

— Он всегда был твоим.

— Нет, папа. Ты мне его подарил.

— Тогда он будет нашим.

Суд Ричарду назначил залог, но запретил приближаться к дому и связываться со мной. Саре и Джулиану предъявили обвинения в сговоре, подделке документов и незаконном использовании веществ. Доверенность признали недействительной. Активы компании остались под независимым контролем, пока Лили была несовершеннолетней.

Дом на острове тоже не продали.

Мы поехали туда в конце октября.

Ветер бил в окна, чайник свистел на кухне, а Лили раскладывала на полу ракушки, которые собрала на берегу. Я впервые за много месяцев не проверял замки каждые десять минут.

— Папа, — сказала она, не поднимая головы. — Если взрослый говорит, что любит тебя, но делает страшно, это всё равно любовь?

Я сел рядом с ней.

— Любовь не заставляет тебя бояться правды.

— А если человек ошибся?

— Тогда он признаёт ошибку и старается всё исправить. Но ты не обязана оставаться рядом с тем, кто продолжает причинять тебе боль.

Она подумала и положила рядом две белые ракушки.

— Эта будет мама. А эта — я.

— А где я?

Лили улыбнулась и достала из кармана маленький камень.

— Ты вот здесь. Между нами.

Прошло три месяца.

Я перестал летать по работе каждую неделю. Передал часть дел заместителю и начал работать из небольшого кабинета рядом со школой Лили. По утрам жарил ей тосты, хотя почти всегда подгорал первый. По вечерам мы читали у окна, а деревянный маяк стоял на полке между книгами.

Жизнь не стала мгновенно лёгкой.

Лили иногда просыпалась ночью и спрашивала, дома ли я.

Я отвечал:

— Дома.

И этого постепенно стало достаточно.

Однажды выпал первый снег. Мы стояли у подъезда, пока белые хлопья таяли на её красной шапке.

Телефон завибрировал.

Сообщение было от Сары.

«Я понимаю, что всё разрушила. Дай мне поговорить с Лили. Я больше не буду просить ни денег, ни дома. Только один разговор».

Я долго смотрел на экран.

Когда-то я бы решил, что обязан дать ей шанс. Попытался бы объяснить, спасти, смягчить последствия её решений.

Но теперь рядом стояла моя дочь, а её рука была тёплой в моей ладони.