ЧАСТЬ 4

На экране следователя появилась фамилия получателя — и я поняла, что он успел подготовить последний удар ещё до того, как самолёт приземлился.

Получателем была не Саманта.

Это была компания, зарегистрированная на имя Мейсона.

— У него нет компании, — сказала я.

— Именно, — ответила следователь. — Но кто-то открыл счёт, используя свидетельство о рождении ребёнка.

Мейсон стоял рядом со мной и держал рисунок обеими руками. Край бумаги загнулся, а жёлтая краска размазалась по его большому пальцу.

Тайлер сделал шаг к нам.

— Это не то, что вы думаете.

— Тогда объясните, — сказала следователь.

— Я хотел защитить деньги сына.

— От кого?

Он посмотрел на меня.

— От неё.

Я почувствовала не злость, а странную усталость. Такую, будто несколько месяцев носила тяжёлый чемодан и только сейчас поняла, что могу поставить его на землю.

— Я ни разу не брала деньги Мейсона, — сказала я.

— Ты собиралась уехать.

— Куда?

Тайлер открыл рот, но ответа не нашёл.

Следователь забрала его телефон. Другой сотрудник отвёл Тайлера в сторону, чтобы оформить временное задержание по подозрению в мошенничестве и незаконном использовании данных ребёнка. Это не было громким арестом из кино. Никто не кричал. Никто не заламывал ему руки.

Просто на его запястья надели пластиковые стяжки.

Он всё ещё пытался улыбаться пассажирам.

— Это недоразумение, — повторял он. — Моя жена эмоционально нестабильна, а сотрудники неверно истолковали запись.

Оливия стояла рядом со мной.

— Теперь он слышит себя, — сказала она.

Следователь подключила телефон к переносному динамику. В зале ожидания прозвучал голос Тайлера:

— Если она появится, я выставлю её опасной. Мейсон останется со мной.

Тайлер замер.

Эти слова были сказаны им самим. Но теперь они звучали не в тёмной кабине, не в уверенном разговоре с Самантой, а среди чужих людей, под белым светом аэропорта.

Он медленно закрыл глаза.

— Я был зол.

— Нет, — ответила я. — Ты был уверен, что тебе всё сойдёт с рук.

Саманта сняла с пальца кольцо, которое успела надеть, и положила его на стойку.

— Я не знала о жене и ребёнке, — сказала она. — Но я знала про дом.

Тайлер резко повернулся к ней.

— Саманта.

— Ты сказал, что развод уже оформлен.

— Я собирался.

— Ты всегда собирался.

Она ушла первой.

Через два часа мы с Мейсоном сидели в маленькой комнате аэропортовой службы. На столе стояли два бумажных стакана с водой, а на стене тикали дешёвые круглые часы.

Сотрудник объяснил, что перевод заблокирован, дом нельзя продать или переоформить, а все документы передадут следователю. Банк подтвердил: Тайлер тайно оформил кредит, подделав моё согласие электронной подписью.

Я вспомнила, как он однажды попросил меня подтвердить вход в банковское приложение.

— Это просто проверка, — сказал он тогда.

Я нажала на кнопку, не глядя.

Теперь от этой памяти меня тошнило.

Вечером мы вернулись домой на такси. Тайлер не приехал.

Квартира встретила нас тишиной.

В шкафу висела его форма. На кухонной полке стояла кружка с треснувшей ручкой. В детской на ковре лежал второй наушник Мейсона, который он потерял неделю назад.

Я собрала вещи Тайлера в три коробки.

Мейсон помогал молча.

— Оставь его фотографию, — попросил он.

— Какую?

Он достал снимок с полки. На нём Тайлер держал его на руках у самолёта, а Мейсон смеялся, закрывая лицо от солнца.

— Я хочу помнить, что раньше он был добрым.

Я положила фотографию в ящик, не выбросила.

Через три недели состоялось первое заседание по опеке. Тайлер пришёл с адвокатом, но адвокат отказался представлять его после того, как увидел банковские документы и запись из самолёта.

— Я не могу защищать версию, которую опровергают ваши собственные слова, — сказал он.

Тайлер повернулся ко мне в коридоре.

— Нора, скажи им, что всё было семейной ссорой.

— Нет.

— Ты хочешь разрушить жизнь Мейсону?

— Я хочу, чтобы ты перестал использовать его, чтобы спасти себя.

Он побледнел.

Суд временно оставил Мейсона со мной. Тайлера обязали не приближаться к квартире и проходить отдельное расследование по финансовым махинациям. Дом удалось сохранить, потому что банк признал подделку подписи.

Я не праздновала.

В тот вечер мы просто купили новую лампу в детскую и заказали пиццу.

Мейсон впервые за много дней попросил включить музыку.

Через два месяца я устроилась диспетчером в небольшой туристической компании. Работа была не такой громкой, как полёты Тайлера, зато я возвращалась домой в одно и то же время. У меня появился стол у окна, зелёная кружка и привычка записывать планы на день в маленькую тетрадь.

Мейсон начал ходить к школьному психологу. Он снова рисовал самолёты, но теперь у каждого была открытая дверь.

Однажды утром выпал первый снег.

Мы шли в школу, и он вдруг спросил:

— Мама, а папа когда-нибудь снова станет хорошим?

Я остановилась.

— Я не знаю.

— А ты его простишь?

— Возможно.

— Тогда он вернётся?

Я присела и поправила ему шарф.

— Простить — не значит снова открыть дверь.

Мейсон подумал и кивнул.

— Значит, можно простить и остаться дома?

— Именно.

В тот же вечер мне пришло сообщение от Тайлера.

«Я продал машину. Верну часть денег. Дай мне увидеть Мейсона. Я всё понял».

Я читала его несколько минут.

Когда-то я бы ответила сразу. Объяснила бы, что он должен сделать, как вернуть доверие, какие слова подобрать для сына. Я бы снова попыталась спасти его от последствий.

Но теперь рядом со мной лежала тетрадь Мейсона. На первой странице он написал: «Дом — это там, где тебя не заставляют бояться».

Я напечатала ответ.

«Встречи будут только по решению суда и в присутствии специалиста. Наедине я больше не оставлю вас с ним».

Тайлер позвонил через минуту.

Я не подняла трубку.

Телефон завибрировал ещё раз.

Потом стих.

В субботу мы достали рисунок, который Мейсон принёс на тот злополучный рейс. Бумага помялась, уголок был испачкан конфетой, а над самолётом всё ещё виднелась надпись: «ЛУЧШИЙ ПИЛОТ».

— Я хочу перерисовать, — сказал Мейсон.

— Почему?

— Потому что теперь самолёт летит к нам, а не к папе.

Он добавил под крылом маленький дом с жёлтыми окнами. Потом приклеил рисунок к холодильнику магнитом в форме маяка.

Я стояла на кухне, слушала, как за окном шуршит снег, и впервые за много месяцев не ждала, что дверь откроется от чужого ключа.

На столе лежал старый рисунок.

Краска на нём выцвела, бумага стала мягкой от постоянных прикосновений, но маленький самолёт всё ещё смотрел вперёд.

Мейсон взял меня за руку.

— Мама, мы ведь теперь можем улыбаться?

Я посмотрела на него.

— Теперь можем.

И мы улыбнулись — уже не ему, а себе.