ЧАСТЬ 4

Я не успела спросить, где мы встретимся, потому что Елена назвала адрес и отключилась.

Мы стояли у ворот, а вокруг нас рушилась жизнь, которую Алехандро считал своей собственностью.

—Марина, не езди, — сказал отец. — Сначала нужно устроить детей.

—Я поеду, — ответила я. — Но сначала отвезу их в безопасное место.

Роблес кивнул.

—Я вызову машину и останусь с вами до приезда социального работника.

—Не надо, — резко сказала Тереса. — Мы сами разберёмся.

Роблес посмотрел на неё.

—Вы уже разобрались. Вы выставили двух несовершеннолетних на улицу после решения суда. Теперь этим займутся специалисты.

Тереса открыла рот, но не нашла слов.

Алехандро достал телефон. Сначала он позвонил своему адвокату, потом второму, потом третьему.

—Мне срочно нужна помощь, — говорил он, отходя к воротам. — Они хотят забрать дом и заморозить счета.

Через минуту он вернулся.

—Мой адвокат едет.

—Нет, — спокойно сказал Роблес. — Он отказался представлять вас до получения полного отчёта.

Лицо Алехандро стало серым.

—Он не мог так сказать.

—Мог. И сказал.

Кarla попыталась позвонить Веронике. Та не отвечала.

Тереса стояла у двери, всё ещё держа в руке ключи от дома. Несколько минут назад она размахивала ими передо мной, как хозяйка замка. Теперь ключи звенели в её пальцах.

—Тереса, отдайте их сотруднику, — попросил Роблес.

—Это дом моего сына.

—Нет. И вы это слышали.

Я увела детей к машине отца. София забралась на заднее сиденье, но не выпускала мою руку.

—Мама, мы правда больше не вернёмся к бабушке?

Я пристегнула её ремень.

—Не сегодня.

—А завтра?

Я посмотрела на её отражение в окне.

—Завтра мы будем там, где тебя не заставят просить разрешения быть любимой.

В ту ночь мы остановились в небольшой квартире отца в районе Койоакана. Там не было мраморного пола и огромных окон. Зато на кухне пахло корицей, а в гостиной стоял старый вентилятор, который щёлкал на каждом обороте.

Пока дети спали, я поехала встретиться с Еленой.

Она ждала меня в круглосуточном кафе возле больницы. На столе лежала карта памяти в прозрачном пакетике.

—Я боялась семь лет, — сказала она.

—Почему отдали её сейчас?

Елена сжала край бумажной салфетки.

—Потому что сегодня увидела, как он снова сделал то же самое. Он всегда считал, что люди не станут сопротивляться.

Мы прослушали запись.

На ней был голос Алехандро, записанный в больничном коридоре. София тогда лежала под капельницей из-за тяжёлой аллергической реакции. Я звонила мужу всю ночь.

—Не звони мне больше, — говорил он Елене. — Пусть Марина сама разбирается. Я не собираюсь бросать важную встречу из-за детских капризов.

—Но у девочки отёк горла, — отвечала Елена.

—Тогда вызывайте мать. Она же у нас единственная святая.

Я сняла наушник.

Мне казалось, что я снова стою в больничном коридоре, где белый свет резал глаза, а я считала секунды между вдохами дочери.

—Он слышал всё, — прошептала я.

—Да, — сказала Елена. — И ещё кое-что.

Она достала из сумки копию внутреннего письма. В нём Алехандро требовал, чтобы отдел кадров оформил моё увольнение после развода, лишив меня доступа к проектам.

Я перечитала последнюю строчку.

«Она ничего не сможет сделать без моей фамилии».

Я закрыла глаза.

Не от боли.

От усталости.

Утром Роблес передал материалы независимым проверяющим. Через два дня совет директоров подтвердил увольнение Алехандро и назначил финансовую проверку. Ему запретили распоряжаться корпоративными счетами, а компания предъявила иск о возврате незаконно выведенных денег.

Тересу и Карлу не арестовали и не унижали. Им просто пришлось покинуть дом вместе с Алехандро, забрав только личные вещи. Когда сотрудники закрывали ворота, Тереса заметила на столике в прихожей фотографию детей.

Она потянулась к ней.

Я остановила её.

—Оставьте.

—Это мои внуки.

—Вы сами сказали, что они больше не ваши внуки.

Она замерла.

Впервые я услышала собственные слова со стороны. Они не приносили радости. Только тишину.

Через неделю мы вернулись в дом за оставшимися вещами. Детская комната была почти пустой. На стене остался прямоугольник светлой краски там, где висела карта мира. Под кроватью лежал одинокий красный чемодан Матео с ракетой на боку.

Я подняла его.

Колесо всё ещё заедало.

В шкафу нашлась фотография, на которой Алехандро держал Софию на руках. Я хотела выбросить её, но потом увидела лицо дочери — счастливое, доверчивое.

Я оставила фотографию в коробке с детскими рисунками.

Потому что прошлое детей не должно исчезать только из-за того, что взрослый оказался слабым.

Прошло три месяца.

Мы переехали в Керетаро. Я сняла небольшую квартиру над пекарней и вернулась к работе в «Группе Горизонт», но уже возглавила отдел внутреннего контроля. Мне не дали должность за фамилию. Я прошла собеседование, представила план и получила её за собственную работу.

По утрам я покупала детям булочки с корицей. Матео собирал модели самолётов, а София рисовала на кухонном столе, пока я отвечала на письма.

Однажды она нарисовала наш новый дом.

Он был маленьким, с жёлтыми окнами и огромным солнцем над крышей. На двери София изобразила троих людей, взявшихся за руки.

—А где папа? — спросила я.

Она пожала плечами.

—Он далеко. Но мы не одни.

Я прижала рисунок к груди.

Первый снег выпал в декабре. Дети выбежали во двор, хотя снега было совсем мало. Матео пытался слепить шар, а София ловила белые хлопья языком.

В тот вечер пришло сообщение от Алехандро.

«Я всё понял. Дай мне увидеть детей. Я изменился. Мы можем начать сначала».

Я долго смотрела на экран.

Когда-то я бы ответила сразу. Объясняла бы, уговаривала, спасала его от последствий его же решений.