ЧАСТЬ 4

Я бросил красную коробку на стол и побежал обратно в роддом.

На лестнице я столкнулся с Виктором.

Он держал в руке папку, а на его перстне блестела капля воды.

— Ты никуда не пойдёшь, — сказал он.

— Отойдите.

— Ты не понимаешь, Андрей. Если Ольга заговорит, разрушится не только моя жизнь.

— Значит, вам есть что терять.

Он схватил меня за локоть.

Я вырвался и крикнул так громко, что из поста выглянула медсестра.

— Вызовите охрану!

Виктор отпустил меня первым.

Но он не отступил.

— Ты думаешь, ребёнок спасёт тебя? — прошипел он. — У тебя нет денег, связей и даже нормальной работы.

— У меня есть его мать.

— Пока есть.

Эти два слова заставили меня остановиться.

Я вошёл в палату. Ольга была без сознания, но теперь её дыхание стало ровнее. У кровати стояла Валентина Сергеевна и держала свидетельство о рождении.

— Где Виктор? — спросила Ольга.

— В коридоре.

Она закрыла глаза.

— Он не должен забрать Максима.

Так мы назвали сына ещё до его рождения. Максим. Ольга выбирала имя по ночам, когда думала, что я сплю.

— Я знаю правду, — сказал я. — Про анализ. Про запись. Про заявление.

Её губы задрожали.

— Прости меня.

— За что?

— Я боялась, что ты уйдёшь, если узнаешь, почему Виктор так ненавидит тебя.

— Он ненавидит меня не за меня.

Ольга посмотрела на мать.

— Расскажи ему.

Валентина Сергеевна села на стул. Дерево жалобно скрипнуло.

— Виктор много лет подделывал документы в своей клинике, — сказала она. — Он использовал чужие эмбрионы, менял записи, продавал отчаявшимся людям надежду. Ольга узнала об этом, когда работала у него бухгалтером.

— Почему она не пошла в полицию?

— Потому что он пригрозил тебе. У него были люди, которые могли устроить аварию, потерю работы, что угодно.

— А теперь?

Ольга сжала мою руку.

— Теперь у нас есть запись.

Через час приехала следственная группа. Врач, который участвовал в подделке, сначала молчал, потом попросил адвоката. Виктор кричал, что всё это заговор, пока ему не включили запись.

Он услышал собственный голос.

«Тогда измените анализы».

В кабинете стало тихо.

Виктор смотрел на телефон, будто из него говорил чужой человек.

— Это смонтировано, — сказал он.

Следователь включил следующий фрагмент.

«Андрей не должен получить документы».

Виктор сел.

Я впервые увидел, как он слушает себя со стороны.

Он сам произносил каждое слово.

Но на этом всё не закончилось. В красном конверте лежали копии переводов, список клиентов и нотариальное заявление Ольги. Она передала материалы следователю ещё до родов, а юрист должен был отправить их автоматически, если она не заберёт письмо в течение суток.

Виктор понял это, когда на его телефон пришло сообщение от банка.

Его счета временно заморозили.

Потом позвонил адвокат.

— Я больше не могу вас представлять, — сказал он.

— Ты обязан!

— Я обязан соблюдать закон.

Виктор швырнул телефон на пол.

Экран треснул.

Через два дня Ольга перевели из реанимации. Ей предстояла долгая операция и месяцы восстановления. Максима суд временно оставил со мной, пока шло расследование.

Я впервые принёс сына домой на шестой день его жизни.

В комнате было холодно. Отопление включили только утром, и на стекле наросли прозрачные узоры. Я поставил кроватку у окна, завернул Максима в одеяло и долго стоял рядом.

На тумбочке лежал зажим для галстука в форме якоря.

Я снял его с рубашки перед родами и всё это время держал в кармане.

Теперь металл был исцарапан, а на нижнем краю осталась тёмная полоска крови.

Я не стал её стирать.

Через три недели Виктор попытался вернуть контроль. Он прислал нового адвоката, предложил мировое соглашение и большую сумму денег.

— Вам не придётся работать, — сказал адвокат в коридоре суда. — Просто откажитесь от претензий.

— А Ольга?

— Ей будет обеспечено лечение.

— А мой сын?

Адвокат поправил манжету.

— Виктор хочет участвовать в его жизни.

Я посмотрел на закрытую дверь палаты, где Ольга училась снова ходить.

— Передайте ему, что участие не покупают.

— Вы отказываетесь от денег?

— Я отказываюсь от страха.

Суд тянулся почти четыре месяца. Виктор получил срок за подделку медицинских документов, мошенничество и давление на свидетелей. Врач пошёл на сделку со следствием и дал показания. Валентина Сергеевна тоже выступила против мужа.

Она плакала, когда подписывала заявление.

— Я слишком долго молчала, — сказала она.

— Главное, что теперь вы говорите.

Ольга вернулась домой в марте. Она ходила медленно, держась за стену, но каждый вечер сама купала Максима.

Однажды она спросила:

— Ты всё ещё сердишься?

Я застегнул на ребёнке зелёный комбинезон с маленькими деревянными собачками.

— Я сержусь на то, что ты осталась с этим одна.

— А на меня?

— Иногда.

Она кивнула.

— Это честно.

Я сел рядом.

— Но я не уйду.

Ольга заплакала тихо, без прежнего страха.

В июле мы переехали в небольшой город у реки. Я устроился мастером в сервис по ремонту бытовой техники. Работа была простая: чайники, стиральные машины, сломанные розетки, люди, которым нужно было вернуть домой хоть какую-то нормальную жизнь.

Максим научился смеяться раньше, чем говорить.

Его первым словом стало не «мама» и не «папа».

Он показал на якорь, который я повесил над кроваткой, и сказал:

— Держи.

Я засмеялся так неожиданно, что Ольга выглянула из кухни.

— Что случилось?

— Он знает.

— Что?

— Что это помогает не падать.

В октябре выпал первый снег. Максим стоял у окна в шерстяных носках и рисовал пальцем на запотевшем стекле круги. Потом взял карандаш и нарисовал нашу семью: три кривые фигуры, жёлтое солнце и чёрную точку над домом.

— Это что? — спросил я.

— Якорь.

— А почему он на небе?

Максим пожал плечами.

— Чтобы дом не улетел.

Через год пришло последнее сообщение от Виктора. Он писал, что раскаялся, что хочет увидеть внука, что всё можно начать сначала.

Я прочитал его утром, пока Ольга спала, а Максим строил башню из кубиков.

Потом удалил сообщение.

Не из злости.

Просто в нашей жизни больше не было места для человека, который называл страх заботой.

Вечером я закрепил якорь над новой кроваткой. Максим уже спал, раскинув руки поверх одеяла. Ольга стояла рядом и держала меня за пальцы.

— Ты правда думаешь, что заслужил всё это? — спросила она.