ЧАСТЬ 4

…Я перечитал подпись дважды.

Потом позвонил финансовому директору.

Он не ответил.

Через минуту пришло сообщение: «Не приезжайте на заседание. Там уже всё решено».

Я показал телефон Изабелле.

Она смотрела на экран, прижав ладонь к груди.

— Это Виктор Лейн, — прошептала она.

— Ты знала?

— Я подозревала. Но не могла доказать.

— Теперь можем.

Я отправил копии документов своему независимому адвокату, нотариусу и председателю совета. Затем позвонил в полицию.

Кэтрин появилась в палате через десять минут.

За ней шёл Виктор.

Оба выглядели так, будто пришли не в больницу, а на деловую встречу. На руке матери блестели часы, а Виктор держал кожаный портфель, который всегда ставил на стол перед тем, как просить меня подписать бумаги.

— Ты совершил огромную ошибку, — сказала Кэтрин.

— Нет. Я впервые сохранил документы.

— Ты разрушишь компанию.

— Компания переживёт правду.

Виктор положил портфель на стул.

— Габриэль, давай поговорим спокойно.

— Ты подписал подтверждение фиктивного перевода.

— Меня вынудили.

— Тебе предложили деньги.

Он замолчал.

Кэтрин резко повернулась к нему.

— Не смей перекладывать ответственность.

И тогда я включил запись из хранилища.

Голос матери наполнил палату.

«Пока Габриэль считает Изабеллу предательницей, он будет искать врага не там, где нужно».

Кэтрин застыла.

Слушать собственные слова со стороны оказалось для неё страшнее любого обвинения. Она медленно опустилась на стул и закрыла лицо руками.

Виктор смотрел на неё, словно впервые понял, с кем работал.

— Ты сказала, что это только перевод, — произнёс он.

— Замолчи.

— Ты сказала, что никто не пострадает.

— Замолчи!

Я выключил запись.

В палате снова остался только писк приборов.

— Я не буду мстить тебе, мама, — сказал я. — Но больше не стану спасать тебя от последствий.

Дверь открылась. Вошли следователь и двое сотрудников службы безопасности.

— Кэтрин ДеЛука? Виктор Лейн? Вам необходимо проехать с нами для дачи показаний.

Мать посмотрела на меня.

— Ты вызвал их?

— Да.

— После всего, что я для тебя сделала?

Я посмотрел на стекло отделения для новорождённых.

— Именно после всего.

Она не сопротивлялась. Только когда проходила мимо, остановилась у моей руки.

— Ты пожалеешь.

— Возможно.

— Она всё равно уйдёт от тебя.

Я посмотрел на Изабеллу.

— Тогда это будет её решение. Не твоё.

Кэтрин ушла.

Виктор задержался у двери.

— Я могу рассказать всё, если ты защитишь меня.

— Расскажи правду. Остальное решит следствие.

Он кивнул и вышел.

Через час председатель совета позвонил снова.

— Мы приостановили полномочия вашей матери. Все счета заморожены до завершения проверки.

— А компания?

— Остаётся под независимым управлением.

— Хорошо.

— Габриэль, вы понимаете, что наследственный фонд теперь принадлежит вашим детям?

Я посмотрел на два крошечных силуэта за стеклом.

— Да.

— Вы можете возглавить его как временный попечитель.

— Только вместе с Изабеллой, если она согласится.

Председатель замолчал.

— После развода это невозможно.

— Тогда найдите другого человека. Я больше не хочу принимать решения один.

К вечеру состояние первой девочки стабилизировалось. Вторую перевели из отделения интенсивной терапии в соседний бокс.

Изабелла уснула.

Я остался рядом.

На столике лежал медный ключ с царапиной в форме полумесяца. Я держал его всю ночь, пока за окном серел рассвет.

Через три дня Изабеллу перевели в обычную палату.

Я принёс ей чистую одежду, зубную щётку и тот самый ключ.

— Он больше не нужен? — спросила она.

— Нужен.

— Для чего?

— Чтобы помнить, что однажды ты всё-таки оставила мне дверь открытой.

Она долго смотрела на меня.

— Я не знаю, смогу ли снова тебе доверять.

— Я тоже не знаю, смогу ли заслужить это доверие.

— Ты не будешь давить?

— Нет.

— Не станешь покупать прощение?

— Нет.

— Тогда просто сядь.

Я сел.

Мы молчали почти час.

Это было первое честное молчание между нами за много лет.

Через две недели Кэтрин официально отстранили от управления. Виктор признал подделку финансовых документов и заключил соглашение со следствием. Судебное разбирательство ещё продолжалось, но я не следил за каждым заголовком.

Мне впервые стало важнее не то, чем закончится дело матери, а то, как дочь научится дышать без аппарата.

Изабелла выписалась через месяц.

Мы сняли небольшой дом в пригороде, далеко от портов и стеклянной башни компании. Утром я варил кофе, проверял график кормлений и учился различать плач одной девочки от плача другой.

Одну назвали Лилиан.

Вторую — Мариан.

Лилиан любила засыпать, сжав палец вокруг моего мизинца. Мариан успокаивалась только под звук работающей посудомоечной машины.

Я привык к этим странным семейным правилам быстрее, чем к тишине после развода.

Изабелла первое время спала в отдельной комнате.

Я не спрашивал, когда она передумает.

Она сама однажды пришла на кухню в шесть утра.

На ней был вязаный зелёный свитер, а волосы собраны деревянной заколкой.

— Ты не спал?

— Спал.

— Врёшь.

— Немного.

Она поставила передо мной чашку.

— Я разговаривала с юристом.

Я напрягся.

— О чём?

— О том, чтобы изменить соглашение о детях.

— Ты хочешь единоличной опеки?

— Нет. Я хочу, чтобы мы принимали решения вместе.

Я не сразу понял, что она сказала.

Потом кивнул.

— Я хочу того же.

Она села напротив.

— Но если ты снова начнёшь верить бумагам больше, чем людям, я уйду.

— Тогда я буду спрашивать людей.

— Даже если ответ тебе не понравится?

— Особенно тогда.

Впервые за много месяцев она улыбнулась.

Не широко.

Но искренне.

Весной совет назначил меня руководителем семейного фонда. Я перевёл туда часть личных средств и отказался от нескольких контрактов, которые раньше приносили огромную прибыль. Мне больше не хотелось строить жизнь вокруг цифр, которые можно украсть одной подписью.

Я работал в небольшом кабинете возле дома. На стене висел рисунок Лилиан: четыре кривые фигуры под жёлтым солнцем. Себя она изобразила между мной и Мариан, а Изабеллу нарисовала с огромными руками.

— Почему у мамы такие большие руки? — спросил я.

— Потому что она всех держит, — ответила Лилиан.

Я посмотрел на Изабеллу.

Она отвернулась к окну, но я заметил, как дрогнули её губы.

Прошло пять месяцев.

В первый снег Кэтрин прислала письмо.

Не через адвоката.

Почерк я узнал сразу. Наклонные буквы, короткие резкие линии, маленькая точка после каждой подписи.

Она писала, что скучает, что Виктор предал её, что семья должна держаться вместе. В конце была просьба встретиться без свидетелей.

Я отложил письмо.

Изабелла стояла у окна с Мариан на руках.

— Ответишь?