ЧАСТЬ 4

Женщина продиктовала адрес и попросила приехать до закрытия архива.

Я записала его на обороте приглашения.

На кремовой карточке, рядом с золотыми буквами, осталась размазанная капля воска от сломанной печати.

Адриан заметил мой взгляд.

— Я поеду с тобой.

— Нет.

— Марина, это может быть опасно.

— Я знаю. Поэтому впервые поеду туда сама.

Он не стал спорить.

Это был первый человек за много лет, который не пытался решать за меня.

Ксения Белова дала мне номер следственной группы и увезла Виктора. Елену забрала подруга. Гости выходили из зала молча, прижимая телефоны к груди, будто боялись, что запись голоса Виктора начнёт звучать из каждого кармана.

У двери я задержалась.

Под белой аркой всё ещё лежали разбросанные розы.

Я подняла одну и положила рядом с приглашением.

Вечером Виктор позвонил мне девятнадцать раз.

Я не ответила.

На двадцатый звонок оставил голосовое сообщение.

— Марина, ты не понимаешь, что делаешь. Если ты передашь документы, пострадают все. Вспомни, как мы начинали. Вспомни нашу квартиру, наши поездки, наши планы. Я могу всё исправить.

Через минуту пришло другое сообщение.

— Адриан использует тебя. Он мстит за отца и выбросит тебя, когда всё закончится.

Я прослушала запись дважды.

Потом сохранила её для следователя.

В архиве фонда пахло пылью, кофе и разогретым пластиком. Было без десяти семь вечера. За окном мокрый снег прилипал к стеклу и сразу таял.

Бухгалтер Елена Сергеевна встретила меня в маленькой комнате с металлическими шкафами.

— Павел оставил документы в сейфе, — сказала она. — Он просил выдать их только вам.

— Почему мне?

— Потому что он считал, что вы единственная, кому Виктор причинил вред и кто всё равно не стал похожим на него.

Она достала папку.

На первой странице стояла моя подпись.

Я не помнила, чтобы когда-либо её ставила.

— Это соглашение о передаче доли в компании, — объяснила бухгалтер. — Виктор оформил её как ваш отказ от наследственного права. Но вы не отказывались. Более того, по закону эта доля принадлежала вам как соучредителю.

— Что это значит?

— Компания и фонд должны были перейти под ваше управление после смерти Павла. Виктор подделал документы и три года получал доходы, которые принадлежали вам.

Я села на стул. Его металлическая ножка скрипнула по плитке.

Я думала, что он украл у меня только любовь, годы и уверенность в себе.

Оказалось, он украл даже право знать, кем я была.

На следующий день следователь вызвала нас с Адрианом на допрос. В маленькой комнате с зелёными стенами Виктор сидел напротив, уже без дорогого костюма. На нём была мятая рубашка, воротник перекошен, а на запястье осталась красная полоса от наручников.

Его адвокат говорил быстро:

— Моя доверительница не может объективно оценивать ситуацию. Она эмоционально заинтересована.

— Я сижу здесь не как бывшая жена, — перебила я. — Я сижу здесь как человек, чью подпись подделали.

Адвокат посмотрел на Виктора.

— Вы обещали, что у нас будет время подготовиться.

— У нас есть время, — прошипел Виктор.

— Нет. Есть записи, банковские документы и нотариальное хранение. Я не буду подписывать ходатайство, построенное на заведомо ложной версии.

Он собрал бумаги и вышел.

Виктор впервые остался без человека, который говорил за него.

Тогда следователь включила запись.

— Павел, ты не понимаешь, что делаешь, — звучал голос Виктора. — Я не позволю тебе разрушить мою жизнь.

— Ты сам её разрушил, — отвечал Павел.

— Марина ничего не узнает.

— Она узнает всё.

— Если ты отправишь документы, я сделаю так, что она останется одна и без денег.

В комнате стало тихо.

Виктор слушал собственные слова, сказанные три года назад, и постепенно менялся в лице. Он слышал себя со стороны. Не как победителя, не как успешного мужчину, не как человека, которого все должны уважать.

Просто как испуганного лжеца.

Когда запись закончилась, он посмотрел на меня.

— Я любил тебя.

— Возможно.

— Я хотел начать сначала.

— Начинать сначала можно только после того, как признаешь, что сделал.

Он опустил глаза.

В следующие недели следствие подтвердило подделку документов, вывод денег и угрозы Павлу. Виктору предъявили обвинения. Его счета заморозили, а свадьба превратилась в отменённый праздник с неоплаченными залами и возвращёнными подарками.

Елена не пришла на первое заседание.

Она прислала только кольцо в коробке и короткую записку: «Я выбираю жизнь, в которой мне не приходится проверять каждое слово».

Я не радовалась падению Виктора.

Радоваться было нечему.

Но я больше не чувствовала себя виноватой за то, что не бросилась его спасать.

Через две недели я вошла в нашу бывшую квартиру, чтобы забрать последние вещи. Там было непривычно тихо. В гостиной стоял пустой шкаф, на стене остался светлый прямоугольник от фотографии.

В спальне я нашла на полке старую коробку. В ней лежала моя красная брошь в форме граната. Виктор когда-то сказал, что она слишком яркая и похожа на дешёвую театральную вещь.

Я приколола её к пальто.

Потом забрала фотографию, на которой мы ещё улыбались, и оставила её на подоконнике.

Пусть остаётся там.

Через три месяца я переехала в Нижний Новгород. Сняла небольшую квартиру над булочной, устроилась администратором в юридическую фирму и начала учиться разбираться в документах, которые раньше вызывали у меня только страх.

По утрам внизу пахло корицей. По вечерам я мыла чашку, ставила её на сушилку и записывала в блокнот расходы, планы и маленькие вещи, которые раньше откладывала на потом.

Например, купить красные сапоги.

Или сходить одной в театр.

Адриан иногда писал мне.

«Сегодня снова играл человека, который врёт на собеседовании. Получилось слишком убедительно».

Я отвечала:

«Значит, ты хорошо работаешь».

Мы не стали парой из красивого финала. И это оказалось честнее всего. Он продолжал сниматься и помогал следствию, а я впервые строила жизнь, в которой никто не играл главную роль вместо меня.

Однажды в ноябре мне позвонила мама.

— Ты приедешь на выходных?

— Приеду.

— Ты теперь совсем другая.

Я посмотрела на своё отражение в окне. На лацкане пальто блестел красный гранат.

— Нет, мама. Я просто перестала уменьшать себя, чтобы кому-то было удобно.

В тот же вечер пришло письмо от Виктора. Не голосовое. Обычное, на двух страницах.

Он писал, что многое понял. Что тюрьма и следствие заставили его пересмотреть жизнь. Что он хотел бы встретиться без обвинений и поговорить о том, что между нами осталось.

Внизу стояла фраза: «Я всё ещё знаю тебя лучше всех».

Я положила письмо на стол.

Потом написала ответ.

«Ты знаешь только ту женщину, которой я была рядом с тобой. С ней ты уже не встретишься».

Я не добавила обвинений.

Не стала объяснять.

Не попросила больше не писать.

Просто отправила письмо и заблокировала номер.

В декабре выпал первый снег. Я шла домой с работы, прижимая к груди папку с документами, которые теперь официально подтверждали мою долю в компании Павла. Деньги не сделали меня счастливой. Они всего лишь вернули мне возможность выбирать.

У подъезда стоял Адриан.

— Я был в городе по делам, — сказал он.

— И решил сыграть случайную встречу?

— Роль ещё не придумал.

Я засмеялась.

Он посмотрел на мою брошь.

— Она тебе идёт.

— Знаю.

Мы поднялись в булочную. За окном снег ложился на подоконник, а продавщица включила маленькую лампу над кассой.

Я сняла пальто и повесила его на крючок.

Красный гранат качнулся, поймал свет и тихо блеснул.

Когда-то я носила эту брошь, чтобы заслужить чьё-то одобрение.