ЧАСТЬ 4 — Я приехала в больницу босая, толкая близнецов в тачке, но при виде полицейской папки следователь внезапно побледнел

ЧАСТЬ 4

Это была Мара.

Я увидела, как мама закрыла глаза, будто боль вернулась в её тело раньше, чем врачи успели дать лекарство.

— Нет, — прошептала она. — Мара не могла.

Прокурор не стал повышать голос.

— Она не помогала Виктору отравить вас. Но три месяца передавала ему копии ваших документов и сообщала, когда вы уходите из дома.

Мара отступила к стене.

— Я не знала, что он собирается сделать.

— Вы знали, что он угрожает Елене.

— Я думала, он просто хочет увидеть детей.

— Тогда почему вы удалили сообщения?

На это она не ответила.

Утром Виктор звонил из комнаты для задержанных. Он требовал адвоката, требовал поговорить со мной, требовал, чтобы полиция прекратила «раздувать семейную ссору».

Его адвокат приехал через час и сразу попытался забрать дело под контроль.

— Мой клиент не признаёт обвинений, — сказал он в коридоре. — Девочка слишком мала, чтобы быть надёжным свидетелем.

Шериф достал диктофон.

— Она не единственный свидетель.

Адвокат нахмурился.

— Что это?

— Ваш клиент сам всё объяснил.

Они вошли в комнату для допросов. Я стояла за стеклом вместе с мамой, которую привезли в кресле. Ей было тяжело сидеть, но она настояла.

Шериф нажал кнопку.

Из динамика раздался голос Виктора, записанный ещё до его задержания. Он говорил с Марой у сарая, не зная, что полицейский микрофон остался включённым.

— Если Елена не проснётся, все решат, что она бросила детей, — произносил он. — Девочку отправят куда-нибудь, а близнецы достанутся мне.

Мара на записи спросила:

— А если она очнётся?

— Тогда я скажу, что она сама закрыла заслонку. Кто поверит женщине, которая одна растит троих детей?

Я почувствовала, как мама взяла меня за плечо.

Виктор продолжал:

— Главное — найти сумку. В ней документы. Без них я ничего не получу.

Адвокат остановил запись.

В комнате стало душно.

— Это незаконно, — сказал он.

Шериф посмотрел на него.

— Тогда объясните суду, почему ваш клиент знал о сумке, о заслонке и о том, что дети должны достаться ему.

Адвокат собрал бумаги.

— Я прекращаю представлять его интересы до выяснения обстоятельств.

Виктор впервые услышал собственные слова со стороны. Он сидел перед динамиком, серый и неподвижный. Потом поднял голову.

— Я просто хотел детей.

— Вы хотели власть над ними, — тихо сказала мама.

Через два дня Виктору предъявили обвинения в покушении на убийство, поджоге и подделке документов. Мара подписала признание и согласилась свидетельствовать. Она плакала, когда просила у мамы прощения.

Мама долго смотрела на неё.

— Я не могу вернуть тебе доверие, — сказала она. — Но надеюсь, ты хотя бы больше никогда не будешь молчать, когда ребёнку нужна помощь.

Мара кивнула и ушла.

А потом мы вернулись домой.

Печь вынесли. Окна заменили. В комнате близнецов стояли две маленькие кроватки, но одна стена оставалась пустой. Я сняла с неё фотографию, где мы с мамой улыбались возле яблони. Стекло треснуло в углу, и на снимке казалось, будто трещина проходит прямо через наше прошлое.

Самой тяжёлой была кухня.

На столе всё ещё лежала засохшая кастрюля. В шкафу стояли три бутылочки, которые мама не успела вымыть. А на полу возле ножки стула я нашла медную птичку с отколотым крылом.

Я подняла её, вытерла рукавом и положила в карман.

Через шесть недель близнецов выписали. Они были крошечными, худыми и постоянно требовали, чтобы кто-нибудь держал их за руки. Мама быстро уставала, поэтому мы переехали в маленький город к её сестре Анне.

В первый вечер Анна спросила меня:

— Чего ты хочешь больше всего?

Я подумала.

— Чтобы ночью никто не открывал дверь.

Анна обняла меня.

— Здесь никто не войдёт без стука.

Мама устроилась на работу в библиотеку, когда смогла снова ходить. Я пошла в школу. Сначала мне было страшно оставлять её одну, даже на несколько часов. Я звонила домой на каждой перемене.

— Мы в порядке, — говорила мама.

— Точно?

— Точно. Иди учиться.

Близнецы подросли. Вера полюбила жёлтые пледы, а Миша смеялся всякий раз, когда слышал скрип колёс. Я больше не могла смотреть на садовую тачку, поэтому Анна отвезла её на свалку и купила нам маленькую деревянную тележку для игрушек.

Однажды в ноябре выпал первый снег.

Я пришла домой и увидела на холодильнике рисунок. На нём были четыре фигурки, дом с дымящейся трубой и огромная жёлтая звезда над крышей.

— Это мы? — спросила я.

Вера кивнула, хотя ей было всего два года.

— Ты держишь нас за руки.

Я посмотрела на рисунок и поняла, что впервые не считаю двери, окна и расстояние до телефона.

Я просто стояла дома.

Через несколько месяцев пришло письмо от Виктора. Он писал, что всё осознал, что был напуган, что хочет начать сначала. В конце стояла просьба: «Позволь мне увидеть детей».

Мама прочитала письмо молча.

— Ты хочешь ответить? — спросила она.

— Да.

Я взяла ручку и написала всего одну строку: «Мы больше не живём там, где страх решает, кто имеет право войти».

Мама не отправила письмо сразу.

— Ты уверена?

— Да.

Она положила его в почтовый ящик, а я впервые не стала смотреть вслед машине почтальона.

Весной мы посадили возле нового дома яблоню. Мама привязала к тонкой ветке маленькую медную птичку с отколотым крылом. Она сказала, что это не талисман.

— Это память, — объяснила она.

— О чём?

— О том, что однажды ты была маленькой. Но не одна.

Я коснулась птички пальцем. Ветер качнул ветку, и металл тихо звякнул.

Близнецы смеялись на крыльце. Мама читала им книгу. Снег растаял, дорога высохла, а старый дом остался далеко позади.

Я больше не толкала тачку.

Я держала маму за руку.

И медная птичка наконец перестала дрожать.