ЧАСТЬ 4 — Я приказал выгнать босую женщину от ворот, но после её первых слов мой охранник побледнел

ЧАСТЬ 4

— Кто вы? — спросил я.

В трубке зашуршали бумаги.

— Меня зовут доктор Нора Белл. Я работала в лаборатории клиники. Женевьева передала мне второй пакет, но я боялась открывать его одна.

— Где вы?

— В подземном архиве старого корпуса. Прескотт уже отправил туда людей.

Я посмотрел на него.

Он стоял у окна, бледный, с зажатой в руке копией распоряжения. Впервые за двадцать два года я увидел на его лице не спокойствие, а страх.

— Прескотт, убери руку от телефона.

— Вы совершаете ошибку.

— Ошибку совершил я, когда позволил тебе стать частью моей семьи.

Он дёрнулся к двери.

Охранники перекрыли проход.

— Не трогайте его, — сказал я. — Просто заберите оружие и проверьте все выходы.

Прескотт рассмеялся.

— Ты думаешь, ещё можешь отдавать приказы?

— Нет. Я знаю.

Я набрал номер начальника службы безопасности и приказал перекрыть внутренние лифты. Через минуту в доме завыли дополнительные сирены. На экранах камер люди Кросби остановились у южной стены. Их машины загородили подъездную дорожку, но полиция уже получила материалы Мары.

Доктор Белл говорила быстро.

— Женевьева обнаружила, что болезнь детей была усилена препаратами. Не создана, но ускорена. Кто-то менял дозировки, чтобы показатели выглядели безнадёжными.

Я закрыл глаза.

— Кто подписывал назначения?

— Дежурный врач. Но распоряжения приходили с личного счёта вашего управляющего.

Прескотт бросил на меня взгляд.

— Это ложь.

— Тогда почему ты уже звонишь своему адвокату? — спросила Мара.

Он замер.

Я включил громкую связь. Прескотт действительно только что набрал адвоката, но тот не ответил. Через несколько секунд пришло сообщение: «Не приезжайте. Я получил копии записей. Защищать вас не буду».

Прескотт перечитал его дважды.

— Они все предатели.

— Нет, — сказал я. — Они просто перестали спасать тебя от твоих поступков.

В подземный архив мы добрались через служебную лестницу. Там пахло пылью, влажным бетоном и старой бумагой. Доктор Белл ждала у металлического шкафа. В руках она держала плоскую папку, перевязанную бечёвкой цвета топлёного молока.

— Женевьева просила открыть её только при вас, — сказала она.

— Что внутри?

— Подтверждение, что она знала о подмене. И письмо детям.

Я развязал бечёвку.

В папке лежали настоящие анализы, переписка с лабораторией и договор, по которому Мара официально являлась донором. Последним был лист с почерком моей жены.

«Лоусон, если ты читаешь это, значит, я не успела вернуть Мару. Пожалуйста, не ищи виноватых прежде, чем спасёшь детей. Я не скрывала правду, чтобы обмануть тебя. Я скрывала её, потому что люди вокруг тебя превратили твоё имя в оружие. Мара — не угроза. Она единственный человек, которому я доверила их жизнь».

У меня потемнело в глазах.

Мара отвернулась, прикрыв рот ладонью.

Доктор Белл заплакала тихо, почти беззвучно.

Сверху раздался удар. Потом второй.

— Они вошли в дом, — сказала она.

Я позвонил Йейтсу.

— Пересадку начинайте немедленно. Используйте образцы Мары.

— Если анализы подтвердятся, шанс есть. Но нужно подписать согласие.

Я положил ручку на папку.

Прескотт, которого охрана привела в архив, вдруг усмехнулся.

— Подпиши. А потом объясни полиции, почему ты использовал незаконно полученные клетки.

Мара подняла голову.

— Клетки мои. Я подписала согласие ещё до того, как пришла сюда.

Она достала из кармана отдельный лист.

Прескотт замолчал.

Я подписал согласие и впервые за десять дней позволил себе вдохнуть полной грудью.

Но пока детей везли в операционную, на мой телефон пришло последнее сообщение от Кросби: «Если Прескотт заговорит, Женевьева умрёт во второй раз. У меня есть доказательство, что именно ты виноват в её смерти».

Я перечитал строку и понял: Кросби ещё не знал, что камеры в кабинете включались даже тогда, когда я думал, что они выключены.

Через минуту я нашёл архивную запись, о которой никто не подозревал…

Камера показывала Женевьеву за два дня до смерти. Она сидела в моём кабинете и говорила Прескотту:

— Если со мной что-то случится, Лоусон не должен узнать правду таким образом.

— Он никогда не узнает, — ответил Прескотт.

— Ты ошибаешься. Я оставила ему путь.

На записи было видно, как Прескотт передаёт ей стакан воды. Через несколько часов Женевьева потеряла сознание. В медицинском отчёте причиной значилась внезапная сердечная недостаточность, но лабораторный анализ показывал следы редкого препарата, который не назначал ни один врач.

Я отправил запись прокурору.

Кросби позвонил через три минуты.

— Ты не понимаешь, с кем связался.

— Теперь понимаю.

— Я могу уничтожить твой бизнес.

— Попробуй.

— Ты останешься один.

Я посмотрел на Мару, стоявшую у двери операционной.

— Нет. Это уже не ты решаешь.

Полиция приехала в особняк до рассвета. Кросби задержали у южных ворот. Прескотта вывели через главный вход, скованного наручниками. Он не сопротивлялся. Только остановился возле лестницы, где висел портрет Женевьевы.

— Она любила этот дом, — сказал он.

— Она любила детей. Дом был просто стенами.

— Ты всё потеряешь.

— Я уже потерял жену. Остальное можно пережить.

В клинике пересадка длилась девять часов.

Я сидел в коридоре рядом с Марой. Между нами стоял автомат с кофе, который гудел и выплёвывал горькую жидкость в бумажный стаканчик.

— Почему вы всё-таки пришли? — спросил я.

Она долго молчала.

— Потому что Женевьева попросила. А ещё потому, что я устала бояться людей, которые считали, что бедность лишает меня права быть сестрой.

— Я тоже вас боялся.

— Вы боялись не меня. Вы боялись узнать, что не смогли защитить семью.

Её слова больно попали в самое точное место.

Через четыре дня Джона открыл глаза.

— Папа, я пропустил школу?

Я засмеялся и заплакал одновременно.

— Очень сильно.

— Блайт тоже?

— Она проснулась вчера и уже потребовала фиолетовую кашу.

— Такой не бывает.

— Теперь бывает.

Блайт лежала в соседней палате. На её тумбочке стояла белая заколка-луна Женевьевы. Мара принесла её из дома и аккуратно прикрепила к краю больничной доски.

Через шесть недель показатели близнецов начали расти.

Не чудо. Работа врачей, лечение и кровь Мары.

Но для меня это было чудом.

Прескотт признал вину в суде. Кросби заключил соглашение со следствием и лишился компании, счетов и свободы. Адвокат Кросби потом прислал мне письмо с предложением «обсудить мирное урегулирование».

Я не ответил.

Вместо этого продал оружейное подразделение, закрыл подпольные фонды и перевёл большую часть денег в детский медицинский центр. В кабинете, где раньше принимались решения о врагах, теперь стояли коробки с карандашами и книги.

Мара поселилась в небольшом доме неподалёку. Она стала для близнецов не заменой матери, а человеком, который рассказывал им правду и не обещал невозможного.

По воскресеньям мы ходили на рынок. Джона выбирал яблоки, Блайт спорила с продавцами из-за цены, а Мара всегда покупала леденцы с грушевым вкусом.

Однажды в декабре выпал первый снег.

Джона нарисовал нашу семью на большом листе: себя, Блайт, меня и Мару. Женевьеву он изобразил маленькой звездой над крышами.

— Папа, — спросил он, — мама теперь видит нас?

Я присел рядом.

— Думаю, да.

— Тогда ей не страшно?

Я посмотрел на рисунок.

— Теперь нет.

В тот вечер пришло последнее сообщение от Прескотта. Он писал, что раскаивается, что хотел поговорить, что Женевьева когда-то просила его беречь меня.

Я стёр сообщение.

Не из злости.

Просто некоторые двери нужно закрывать не ради наказания другого человека, а ради тишины внутри себя.

На следующий день Блайт нашла в ящике моего стола жёлтый бумажный браслет, который Джона сделал в ту страшную неделю. Бумага выцвела, края разошлись, но нарисованное солнце всё ещё держалось на тонкой складке.

— Его выбросить? — спросила она.

Я взял браслет и прикрепил его к холодильнику магнитом.

— Нет. Пусть остаётся.

За окном снег ложился на землю ровно и спокойно. В доме пахло грушевыми леденцами, горячим молоком и детскими красками. Джона смеялся в гостиной. Блайт требовала включить музыку.

Я коснулся жёлтого браслета.

Когда-то он напоминал мне о страхе.

Теперь — о том, что мои дети всё-таки остались.

И солнце на бумаге не погасло.