ЧАСТЬ 4 — Меня уволили за помощь незнакомцу на льду, но его появление заставило моего начальника побледнеть

ЧАСТЬ 4

Дверь открылась на несколько сантиметров.

Охранник вытащил оружие.

Кормак заслонил меня собой, хотя сам едва держался на ногах.

— Не надо, — сказала я. — Если бы хотели убить нас, дверь открыли бы без предупреждения.

В щель просунулось знакомое лицо.

Дейл Феррис.

Он был без пальто, с разбитой губой и мокрыми волосами. В руках держал телефон, а не оружие.

— Я пришёл один, — сказал он.

— Вы лжёте, — ответила Мара.

— Сегодня впервые нет.

Кормак сделал шаг вперёд.

— Почему ты всё ещё жив?

Дейл посмотрел на меня.

— Потому что я записывал их разговоры. На случай, если они решат убрать и меня.

Он положил телефон на пол и отодвинул его носком ботинка.

— Включите запись, — сказал я.

— Сначала отвезите меня в безопасное место.

— Ты уволил меня и оставил без денег на морозе.

— Я знал, что за вами следят. Думал, если вас уволю, вы уйдёте из города.

— Ты бросил меня на лёд.

Дейл опустил глаза.

— Я испугался.

Это было первое честное слово, которое я услышала от него.

Мы заперлись в кабинете дежурного врача. Дейл передал запись Маре. На ней звучали голоса мэра Бреннера, главного врача Хелен Уорд и неизвестного мужчины.

— Девушка должна замолчать, — говорил Бреннер. — Её отец оставил слишком много бумаг.

— А Фэллон? — спрашивала Уорд.

— Сын станет приманкой. После смерти мальчика Кормак будет занят местью и не заметит, как его компании начнут рассыпаться.

Потом раздался голос Кормака, записанный на другой встрече:

— Если тронете Ника, я сожгу весь город до фундамента.

Запись оборвалась.

Кормак сидел у окна, сжимая кулаки. Он слышал собственные слова со стороны и впервые не выглядел человеком, которого боятся. Он выглядел отцом, который не смог спасти сына.

— Я говорил это, — прошептал он.

— Да, — сказала я.

— Но я не думал, что они используют мои угрозы против него.

— Они использовали всё, что могли.

Через семь минут в коридоре появились федеральные следователи. Мара передала им телефон, кассету, документы и мою тетрадь. Дейл попытался выйти вместе с ними, но один из следователей остановил его.

— Вам придётся ответить на вопросы.

— Я могу заключить сделку.

— Это решит не полиция.

Он посмотрел на меня.

— Сэди, скажи им, что я помог.

Я не отвернулась.

— Вы помогли только тогда, когда поняли, что вас тоже могут уничтожить.

Дейл зажмурился.

— Я хотел защитить вас.

— Нет. Вы хотели защитить себя.

Его увели.

До полуночи мы добрались до старой котельной. Снег бил в разбитые окна, а ржавые трубы стонали от ветра. Хелен Уорд ждала у дальней стены, сжимая папку обеими руками.

— Я не приказывала убивать вашего отца, — сказала она. — Но я подписала карту Ника.

Кормак остановился.

— Зачем?

— Бреннер угрожал моему сыну. Он сказал, что если я не изменю время поступления, Ник никогда не получит помощи. Я думала, что спасаю одну жизнь.

— А погубили две семьи, — сказала я.

Она протянула папку.

Внутри лежал оригинал медицинской карты Ника, а на последней странице — подпись Бреннера и перевод денег от компании, связанной с промышленными отходами. Там же был приказ вывести грузовики в ночь смерти Милоша Ковача.

Всё сошлось.

Отец умер не от болезни. Он получил тяжёлое отравление после того, как сфотографировал незаконный сброс. Бреннер приказал скрыть причину, а Фэллону оставили ложный след, чтобы он годами воевал не с настоящими виновниками, а со всеми подряд.

Хелен заплакала.

Кормак не подошёл к ней.

— Я думал, что страх защищает людей, — сказал он. — Оказалось, страх просто делает одинокими всех вокруг.

Утром мэра арестовали в собственном кабинете. Хелен Уорд дала показания. Дейл признал, что получал деньги за наблюдение за мной и помогал менять записи с камер. Следователи нашли на заднем дворе закусочной коробку с препаратами, которыми отравили Кормака.

Суд длился почти год.

Я не хотела сидеть в первом ряду. Но в день, когда показывали записи, Кормак попросил меня остаться.

Мы сидели рядом в небольшом зале. Между нами лежала моя тетрадь с латунной пластинкой Б-17.

Когда включили запись с его угрозой, он не поднял глаз.

— Мне жаль, — сказал он.

— За что именно?

— За то, что мой страх стал вашей тюрьмой.

Я ответила не сразу.

— Вы не знали обо мне.

— Теперь знаю.

— Тогда не пытайтесь сделать вид, что можете вернуть прошлое.

— Не буду.

После суда я вернулась к складу за своим «Бьюиком». Машина стояла пустая, с распахнутой дверью. Внутри осталась только фотография отца, приклеенная к приборной панели. На снимке он улыбался, держа в руке термос, который всегда пах крепким чаем и машинным маслом.

Я сняла фотографию.

Больше мне нечего было забирать.

Через три недели я получила работу в клинике для людей без страховки. В первый день заведующая спросила:

— Вы уверены, что готовы снова надеть форму?

Я застегнула белый халат и посмотрела на свои ладони.

— Я никогда её по-настоящему не снимала.

Мы снимали маленькую квартиру на окраине. Там была настоящая кровать, горячая вода и окно, из которого по утрам виднелась река. Я всё ещё считала расходы, всё ещё выключала свет в пустой комнате, но больше не просыпалась от холода внутри машины.

Кормак продал часть своих компаний и создал фонд имени Ника и Милоша. Он не просил меня работать там. Я сама пришла однажды и положила на его стол копию первой страницы тетради.

— Это не подарок, — сказала я.

— Я знаю.

— Это напоминание.

— Мне оно нужно.

Моя племянница Лена, которой тогда было пять лет, нарисовала больницу. На рисунке стояли две фигуры: я с красными руками и Кормак с огромным жёлтым сердцем на груди.

— Почему сердце такое большое? — спросила я.

— Чтобы ему хватило места для всех, кого он боялся потерять.

Я улыбнулась.

В декабре выпал первый снег. Я шла домой после смены, несла бумажный пакет с тёплым хлебом и слушала, как под ногами хрустит лёд. На остановке стоял Кормак.

Он держал в руках конверт.

— Я не буду заходить, — сказал он. — Просто хотел передать это.

— Что там?

— Билеты в Браддок. Я узнал, где отец оставил последние фотографии завода. Если вы захотите поехать.

Я взяла конверт, но не открыла.

— Спасибо.

— Сэди… можно мне иногда звонить?

Я посмотрела на его лицо. Впервые оно не казалось мне страшным. Только уставшим.

— Иногда, — сказала я. — Но не для того, чтобы я спасала вас от последствий.

— Я понял.

Он ушёл по заснеженной улице.

Дома я прикрепила фотографию отца над письменным столом. Рядом положила тетрадь. Латунная пластинка Б-17 ловила свет настольной лампы, пока за окном медленно падал снег.

Я больше не носила её как талисман прошлого.

Я носила её как доказательство того, что прошлое не смогло меня забрать.

А потом закрыла тетрадь.

И впервые в жизни мне не пришлось ничего записывать.