ЧАСТЬ 4 — Я приехала забрать вещи из отцовского дома, но сестра объявила меня чужой — и нотариус вдруг перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

— Кто отозвал перевод? — спросила я.

Управляющий фонда ответил сразу, будто ждал моего звонка.

— Запрос пришёл с доверенности, оформленной от имени Павла Петровича. Банк приостановил операцию, но средства уже ушли на промежуточный счёт.

— Чей это счёт?

На другом конце повисла пауза.

— Счёт принадлежит компании «Северный берег».

Я посмотрела на Веру.

Она побледнела так быстро, что серебряный колосок на её груди показался почти чёрным.

— Это фирма покупателя, — сказала она.

— Ты знала?

— Нет.

— Ты подписывала доверенность?

— Нет!

Артём тяжело опустился на стул. Трость ударилась о ножку стола.

— Тогда кто это сделал?

Телефон снова зазвонил. На этот раз звонил не управляющий фонда, а мужчина, которого я не знала.

— Елена Павловна? — спросил он. — Меня зовут Роман Беляев. Я представляю компанию, которая приобрела участок.

— Вы отозвали перевод фонда?

— Я не обязан обсуждать с вами внутренние операции.

— Вы обязаны объяснить, почему деньги за участок оказались у вас, если участок ещё не продан.

Он усмехнулся.

— Ваша сестра подписала предварительное соглашение. Вы тоже подпишете. Иначе вашему отцу предъявят претензии за нарушение условий сделки.

— Моего отца нет в живых.

— Именно поэтому вопрос лучше решить быстро.

Вера резко встала.

— Роман, не впутывай её.

— Она уже впутана, — ответил он. — И вы прекрасно знали, что без её подписи дом не перейдёт к нам.

Звонок оборвался.

В кабинете остался неприятный запах горелой бумаги. Это Тамара Сергеевна открыла свою сумку и достала ещё один конверт, запечатанный обычным сургучом. На нём была выведена дата — день смерти отца.

— Он просил не отдавать это нотариусу, — сказала она. — Только Елене.

Я вскрыла конверт.

Внутри лежала фотография: отец стоял возле мастерской, а рядом с ним — Роман Беляев. На обороте была запись: «Он не покупатель. Он тот, кто двадцать лет назад украл скрипку Артёма».

Я подняла глаза.

— Роман был тем человеком?

Артём сжал пальцы на рукояти трости.

— Я думал, что это сделал я. Павел выгнал меня, потому что нашёл отпечатки на футляре. Но Роман тогда работал у перекупщика. Он подставил меня, чтобы получить инструмент.

Тамара Сергеевна кивнула.

— Павел узнал правду слишком поздно. А Роман всё это время ждал, когда сможет забрать мастерскую. Там есть редкие инструменты, которые стоят дороже самого дома.

Вера закрыла лицо здоровой рукой.

— Он предложил помочь с лечением Артёма. Сказал, что даст деньги заранее, если я ускорю продажу. Я поверила.

— Ты отдала ему доступ к папиным документам, — сказала я.

— Я думала, что контролирую сделку.

— А он контролировал тебя.

Михаил Аркадьевич быстро просмотрел фотографии и бумаги.

— Здесь есть всё, чтобы остановить оформление. Но нам нужно доказать банку, что отзыв перевода был сделан незаконно.

— У нас есть доверенность, — сказала Тамара.

— Поддельная, — ответил он. — Но есть подпись свидетеля.

— Чья? — спросила я.

Тамара посмотрела на Веру.

— Твоя.

Вера подняла голову.

— Где?

— На обратной стороне доверенности. Ты подписала её при Романе, когда думала, что это разрешение на лечение Артёма.

Вера застыла. Потом тихо засмеялась — не от веселья, а от полного отчаяния.

— Я даже не прочитала.

— Потому что он сказал, что времени нет, — добавила я.

— Да.

В этот момент дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял Роман. В одной руке он держал папку, в другой — ключ от мастерской.

— Вы всё усложняете, — сказал он.

Михаил Аркадьевич встал между нами.

— Покиньте помещение.

— Елена, подпишите согласие. Ваша сестра уже признала, что получила деньги.

— Деньги получил ты.

Роман медленно повернул голову к Вере.

— Скажи ей, что будет с Артёмом, если сделка сорвётся.

Вера сжала окровавленную ладонь.

— Не слушай его.

— Ты сама просила меня о помощи, — бросил Роман. — Ты сама привела меня к документам Павла.

— А ты украл деньги фонда.

— Я взял их как залог.

— За что? — спросила я.

Роман посмотрел на меня с холодной улыбкой.

— За дом, который всё равно достанется тому, кто умеет им распорядиться.

Я достала из конверта фотографию и положила её на стол.

— Отец знал, кто ты.

Улыбка исчезла с его лица.

— Павел был старым больным человеком.

— Но он оставил документы.

— Бумаги ничего не значат.

— Тогда почему ты пришёл сюда сам?

Он замолчал на секунду, а затем резко схватил папку нотариуса. Внутри разлетелись листы. Один документ упал возле его ботинка. Роман машинально наклонился, поднял его и прочитал первую строку.

Это был список инструментов из мастерской.

На полях отец собственноручно написал стоимость каждого и имя настоящего владельца.

— Ты не мог знать об этом, — прошептал Роман.

— Мог, — сказала я. — Он оставил копию в музыкальном футляре. Там же лежала расписка, что все инструменты принадлежат фонду, а не дому.

Роман сжал бумагу.

— Ты думаешь, это остановит меня?

— Нет. Тебя остановит то, что ты сам только что сказал.

Михаил Аркадьевич поднял взгляд.

— Я записал весь разговор на служебный аппарат, — спокойно произнёс он. — И ваша фраза о залоге прозвучала достаточно ясно.

Роман рванулся к нему, но Артём выставил трость. Роман споткнулся и ударился плечом о шкаф. С полки посыпались печати и металлические лотки.

Вера закричала:

— Не трогай его!

Я не ожидала услышать это от неё.

Роман повернулся к сестре.

— Ты защищаешь его после всего?

— Я защищаю Артёма, — сказала Вера. — А ты хотел забрать у него даже память о Павле.

Он выбежал из кабинета, но на лестнице его уже ждали банковские представители и сотрудники фонда. Михаил Аркадьевич успел предупредить их, пока мы разговаривали. Никто не кричал. Никто не устраивал сцену. Просто один за другим у Романа забрали папку и ключи от мастерской.

Вера стояла у стены, прижимая к ладони салфетку.

— Я всё испортила, — сказала она.

Я посмотрела на неё.

— Да.

Она вздрогнула.

— Ты могла бы сказать, что я не виновата.

— Тогда ты снова поверила бы, что достаточно пожалеть себя.

Вера кивнула. Глаза у неё наполнились слезами.

— Что теперь будет?

— Дом останется за нами, пока фонд не получит деньги обратно. Мастерскую передадут в управление фонда. Инструменты нельзя продавать.

— А Артём?

Тамара Сергеевна достала из сумки старую папку с медицинскими выписками.

— Павел уже оплатил первый взнос на лечение. Роман отозвал перевод, но банк вернёт его после проверки. А если не вернёт, мы соберём остальное.

Артём покачал головой.

— Я не хочу жить за счёт Павла.

— Ты будешь жить благодаря тому, что он успел сделать, — ответила я. — Это разные вещи.

Вера посмотрела на меня.

— А ты? Ты заберёшь дом?

Я вспомнила отцовский фартук, его мастерскую, запах канифоли и скрип старой двери шкафа, где он держал свои тетради. Потом посмотрела на сестру, которая всё ещё стояла на дрожащих ногах, но уже не пряталась за чужими словами.

— Дом останется мастерской. Для Артёма и для тех, кого отец учил. Ты можешь помогать там, если будешь говорить правду, даже когда она тебе невыгодна.

Вера опустила голову.

— А если ты больше никогда мне не поверишь?

— Доверие не возвращают просьбами.

— Чем тогда?

Я взяла со стола серебряную брошь в форме колоска. Вера сняла её сама и положила рядом с документами.

— Работой, — сказала я. — И временем.

Она кивнула.

Через час мы втроём вошли в отцовскую мастерскую. На верстаке лежал его обгрызенный карандаш, а на стене висела скрипка без одной струны. Артём поднял её осторожно, словно держал не дерево, а чью-то руку.

— Павел не хотел, чтобы я возвращался, — сказал он.

— Он оставил тебе ключ, — ответила Тамара Сергеевна.

Из кармана она достала маленький латунный ключ с круглой биркой. На бирке отец выжег одно слово: «Слушай».

Артём вставил ключ в ящик верстака. Внутри лежал новый комплект струн и записка.

Он прочитал её вслух:

— «Если ты снова открыл этот ящик, значит, музыка ещё не закончилась».

Вера заплакала. Я тоже не смогла сдержаться.

За стеной глухо ударили часы, которые отец чинил в последний день своей жизни. Один раз. Потом второй.

Артём натянул первую струну, и мастерская наполнилась чистым, чуть дрожащим звуком.

Серебряный колосок лежал на краю верстака рядом с отцовским карандашом, а Вера впервые взяла его не как украшение, а как обещание, которое ещё предстояло выполнить.