ЧАСТЬ 4 — Я вошла в купе опасного миллиардера, чтобы спасти его плачущих сыновей, но через минуту его охранник побледнел

ЧАСТЬ 4

Я не успела ответить.

Связь оборвалась.

На несколько секунд в купе стало совершенно тихо. Даже поезд, казалось, перестал стучать колёсами.

Роман смотрел на меня.

— Где она?

— На старой пристани.

— Что ещё сказал голос?

— Что вы не должны знать.

— Я должен знать всё.

— Тогда слушайте. Они нашли мою дочь.

Его лицо изменилось.

Не побледнело, как раньше. Оно стало жёстким и пустым, будто внутри него выключили свет.

— Артём, вызови всех людей к пристани.

— Связь всё ещё глушат.

— Используй запасной канал.

— Кинкейд его знает.

— Тогда найди тот, о котором он не знает.

Артём посмотрел на меня.

— Сначала нужно вывезти Елену и детей.

— Я никуда не поеду без Сони, — сказала я.

Роман повернулся ко мне.

— Вы поедете со мной.

— Нет. Я поеду за дочерью.

— Если вы отправитесь одна, вас убьют.

— Если я останусь здесь, её могут убить первой.

Он сжал кулаки.

— Я верну её.

— Вы уже один раз сказали, что защищаете меня. После этого ваш врач вошёл в мою жизнь, следил за моей дочерью и угрожал ей.

Роман замолчал.

Лебедев, которого Артём связал ремнём от дорожной сумки, усмехнулся с пола.

— Она права, Роман. Ты всегда опаздываешь ровно настолько, чтобы потом изображать спасителя.

Роман резко повернул голову.

— Заткнись.

— Или что? Ударишь ещё раз? Это всё, что у тебя осталось.

Я заметила, как Роман посмотрел на планшет. На экране всё ещё была открыта запись с детской комнаты.

Он включил её снова.

Из динамика прозвучал его собственный голос:

— Если с детьми что-то случится, я отдам тебе портовые доли. Только не трогай Елену и её дочь.

Роман закрыл глаза.

Запись продолжилась.

— Ты думаешь, что можешь купить время, — сказал Лебедев. — Но дети для тебя важнее всего. Я просто буду забирать их по одному.

— Я найду тебя.

— Нет. Ты подпишешь документы.

— А если не подпишу?

— Тогда сначала исчезнет женщина, которую ты пригласил в поезд. Потом её дочь.

Роман открыл глаза.

Он услышал себя со стороны. И впервые понял, что своими уступками не спасал детей, а отдавал врагу новые рычаги.

— Вы отправили запись кому-нибудь? — спросила я.

— Да, — ответил Артём. — Она ушла в следственный отдел и нескольким журналистам.

— Значит, теперь Кинкейд будет действовать быстрее.

— Он уже действует, — сказал Лебедев.

Телефон Романа зазвонил.

Он ответил.

— Говори.

На другом конце кто-то коротко произнёс несколько фраз. Роман слушал молча.

Потом спросил:

— Вы уверены?

Он побледнел.

— Что случилось? — спросила я.

— Мои люди нашли машину возле вашего дома.

— Соня там?

— Нет. Дом пуст.

У меня подогнулись ноги.

Роман успел подхватить меня за локоть. Медная бусина на браслете звякнула, и этот крошечный звук вдруг вернул мне способность думать.

— Проверьте детский сад, — сказала я. — Соседку Марину. Она иногда забирает Соню, если я опаздываю.

Артём набрал номер.

Через минуту ответил:

— Девочку забрала женщина с доверенностью. Соседка говорит, что подпись была похожа на вашу.

Я поняла.

— Мою сумку украли утром.

— Что было внутри? — спросил Роман.

— Паспорт, свидетельство о рождении Сони и записка с адресом Марины.

Лебедев засмеялся.

— Люди Кинкейда давно наблюдали за вами. Просто Роман был слишком занят своими войнами, чтобы заметить.

Роман подошёл к нему.

— Где моя дочь?

— На пристани. Но ты не успеешь.

— Успею.

— Даже если доберёшься, Кинкейд уже получил копию документов. Он заберёт компанию, порты и детей.

Роман посмотрел на меня.

— Я не позволю.

— Не обещайте мне. Сделайте.

Старая станция оказалась в десяти минутах от пристани. Поезд замедлился, Артём выбил боковую дверь, и мы спустились на заснеженный перрон. Холод ударил в лицо.

У Романа был заранее подготовлен автомобиль.

Я села рядом с водителем, а он устроился сзади, держа на руках сразу двух сыновей. Третьего нёс Артём. Дети были слабыми, но живыми.

— Почему вы не оставляете их врачам? — спросила я.

— Потому что не знаю, кому можно доверять.

— Теперь знаете.

— Вам?

— Себе. Я не стану молчать, если увижу опасность.

Он кивнул.

Машина рванула к пристани.

Всю дорогу Роман звонил людям, которым годами отдавал приказы. Один за другим они отвечали, что не могут помочь. Кто-то исчез. Кто-то уже перешёл на сторону Кинкейда.

Затем позвонил его адвокат.

— Роман Сергеевич, я получил файлы, — сказал он.

— Готовьте документы на передачу долей.

— Нет.

Роман замер.

— Что значит «нет»?

— Я больше не буду подделывать бумаги и прикрывать ваши сделки. Запись уже у следователей. Я передал им всё, что хранил.

— Ты понимаешь, что делаешь?

— Впервые за двадцать лет — да.

Адвокат отключился.

Роман опустил телефон.

Я смотрела на его отражение в окне. Он больше не был человеком, который контролировал города. Он был отцом, потерявшим контроль над собственной жизнью.

На пристани нас ждали трое вооружённых мужчин.

Между ними стоял Кинкейд.

А рядом с ним Марина, моя соседка, держала Соню на руках.

Дочь увидела меня и сразу протянула руки.

— Мама!

Я выбежала из машины.

Кинкейд поднял оружие.

— Ещё шаг — и ребёнок упадёт.

Роман встал рядом со мной.

— Отпусти девочку.

— Сначала подпишешь передачу портов.

— Нет.

Кинкейд рассмеялся.

— Ты впервые решил быть смелым?

— Нет. Я впервые понял, что мне нечего тебе отдавать.

Он поднял руку.

Но из темноты раздались сирены.

К пристани подъехали сразу несколько машин. Следователи, полицейские и сотрудники службы защиты детей окружили людей Кинкейда. Один из мужчин бросил оружие. Второй попытался убежать по льду и провалился у самого берега.

Кинкейд прижал пистолет к плечу Марины.

— Не подходите!

Роман сделал шаг вперёд.

— Ты проиграл.

— Ты думаешь, запись всё изменит?

— Нет. Её изменит то, что ты сейчас делаешь.

Кинкейд оглянулся.

И увидел камеры.

Всё происходящее снимали с двух машин следователей.

Он медленно опустил оружие.

Марина отступила. Я забрала Соню и прижала её к себе. Она пахла мандаринами и детским шампунем. Её пальцы сразу нашли мой браслет.

Медная бусина тихо звякнула.

И только тогда я позволила себе заплакать.

Романа арестовали не в тот день. Сначала его допросили как свидетеля, потом как подозреваемого в незаконных сделках. Он не отрицал ничего.

Он передал следствию счета, имена и записи, которые хранил годами.

Лебедев признался, что подмешивал детям лекарство, вызывавшее слабость и отказ от смеси. Он рассчитывал заставить Романа подписать передачу портовых долей. Кинкейд организовал слежку за мной, потому что понял: случайная женщина в поезде стала для Романа моральной границей.

А Роман действительно мог остановить всё раньше.

Если бы не его гордость.

Если бы не его привычка договариваться с теми, кого следовало остановить.

Через три недели мальчики поправились. Их перевели в детскую больницу, где за ними наблюдали врачи, которых назначил не Роман, а государственная комиссия.

Я больше не возвращалась в его поезд.

Соня спала в маленькой комнате у окна. На стене висел рисунок: три жёлтых кружка, один большой красный дом и четыре человечка, взявшихся за руки.

— Это мы? — спросила я.

— Ты, я и мальчики, — ответила Соня.

— А папа?

Она подумала и дорисовала в углу маленькую точку.

— Он далеко.

— Почему?

— Потому что ему надо подумать.

Я улыбнулась.

Дети часто понимают больше взрослых.

Я нашла работу в небольшой пекарне возле станции. По утрам месила тесто, по вечерам возвращалась домой с запахом корицы на волосах. Денег было немного, зато никто не следил за моим окном и не решал, кому принадлежит моя жизнь.

Роман писал мне несколько раз.

Сначала длинные письма.

Потом короткие сообщения.

«Мальчики сегодня впервые засмеялись».

«Я передал следствию последние документы».

«Я понимаю, если ты больше не хочешь меня видеть».

Я не отвечала сразу.

Не из мести.

Просто впервые в жизни не чувствовала, что обязана кого-то спасать.

Через четыре месяца он прислал последнее сообщение:

«Я освободился под подписку. Могу приехать, если ты позволишь. Не просить прощения. Просто увидеть, как вы живёте».

Я долго смотрела на экран.

Потом написала:

«Ты можешь увидеть детей только там, где безопасно для них. Ко мне домой не приезжай. Я больше не вернусь в ту жизнь».

Он ответил почти сразу:

«Я понял».

И больше не писал.

В начале зимы выпал первый снег. Соня надела красные варежки и выбежала во двор. Я стояла у двери, завернувшись в шерстяной шарф, и смотрела, как она оставляет на снегу маленькие следы.

На моём запястье снова звякнула медная бусина.

Когда-то этот звук означал тревогу: голодный плач, ночную дорогу, чужую угрозу за дверью.

Теперь он означал другое.

Я взяла Соню за руку, и мы пошли домой. В окне пекарни горел тёплый свет, на подоконнике остывал хлеб, а внутри меня впервые не было ни страха, ни ожидания беды.

Бусина звякнула ещё раз.

И я больше не обернулась.