ЧАСТЬ 4

…Я встала так резко, что стул ударился о стену.

— Что именно указано?

— Лучше обсудить это лично. Приезжайте сегодня до пяти. И возьмите паспорт.

В кабинете стало тихо.

Андрей перестал смотреть на телефон.

Марина медленно подняла голову.

— Мам, что они сказали?

Я не ответила. Впервые за всё утро страх был не за деньги, квартиру или собственную безопасность.

Он был за Полинку.

Мы приехали в поликлинику через сорок минут. В коридоре пахло хлоркой и мокрыми шарфами. На стене висел плакат о детских прививках, его угол отставал и хлопал от сквозняка.

Врач Елена Сергеевна встретила нас у кабинета.

— Галина Петровна, при оформлении последнего направления обнаружилась странность. В документах ребёнка указан другой адрес проживания и подпись матери, которой Марина не ставила.

Марина побледнела.

— Я ничего не подписывала.

— Мы проверили журнал. Подпись появилась в день, когда вы с Полиной были в больнице.

Я посмотрела на Андрея.

Он стоял у окна и не двигался.

— Ты оформлял документы? — спросила Марина.

— Я отец ребёнка. Имею право.

— На подделку моей подписи?

— Я хотел сделать временную регистрацию. Для пособия.

Елена Сергеевна достала копию заявления.

— По этому адресу была оформлена заявка на повышенную выплату. А ещё указано, что ребёнок находится на полном обеспечении семьи и не получает помощи от родственников.

Я почувствовала, как холодеют пальцы.

— Он получал пособие?

Марина повернулась к мужу.

— Ты говорил, что нам отказали.

— Деньги были небольшие.

— Сколько?

— Не помню.

Сергей Николаевич, приехавший следом, достал из портфеля распечатки.

— Тридцать восемь тысяч за шесть месяцев. Плюс доход от сдачи квартиры. Плюс переводы от Галины Петровны.

Андрей попятился.

— Вы следили за мной?

— Вы оставляли следы сами, — ответил юрист. — В банковских выписках.

Марина тихо сказала:

— Ты не просто не работал. Ты врал мне каждый день.

— Я делал всё ради семьи!

— Ради семьи ты продавал вещи Полины в интернете? — спросила я.

Он резко замолчал.

На следующий день мы нашли объявления о детской коляске, манеже и почти новом обогревателе. Андрей продал их, пока Марина думала, что вещи хранятся у его матери.

После этого она сама вызвала участкового.

Я не просила её.

Не удерживала.

Не уговаривала простить.

Вечером Андрей позвонил своему адвокату прямо из моей квартиры. Я стояла в коридоре и слышала каждое слово.

— Ты должен приехать и всё остановить.

Пауза.

— Нет, я не буду подписывать это.

Ещё пауза.

— Потому что ты уже взял деньги и ничего не сделал?

Адвокат ответил так громко, что услышала даже я:

— Потому что после подделки подписи, сокрытия доходов и обмана с квартирой я не возьмусь вас защищать. И больше мне не звоните.

Андрей уронил телефон на диван.

В тот же вечер участковый попросил его проехать в отделение для объяснений. Это ещё не был арест, но Андрей впервые понял: привычные слова больше не спасают.

— Марина, скажи им, что я просто ошибся, — прошептал он.

Она держала Полинку на руках.

— Я слишком долго говорила за тебя.

— Я твой муж.

— А она моя мать.

Он посмотрел на меня.

— Вы разрушили мою жизнь.

— Нет, Андрей. Я перестала её оплачивать.

В отделении ему включили запись разговора с Сергеем. Он услышал собственный смех, собственное «пусть старуха раскошеливается» и собственную уверенность, что я обязательно сдамся.

Андрей сидел напротив диктофона, сжав кулаки.

— Это не так звучало, — пробормотал он.

Участковый выключил запись.

— Именно так и звучало.

Через два дня Андрей съехал к своему приятелю. Квартира на Первомайской опустела почти сразу. Из детской исчезли коробки, мягкие игрушки и зелёный ночник, который Полинка любила включать перед сном.

Но на подоконнике осталась фотография: Марина совсем маленькая, с двумя косичками, а рядом Виктор Иванович держит её за руку.

Я забрала снимок домой.

Потом нашла в шкафу пустую коробку из-под дорогого телефона. В ней лежал тот самый латунный брелок-чайник, который Андрей однажды снял с моих ключей и бросил на пол со словами: «Старьё какое-то». Я подняла его тогда, но не прикрепила обратно.

Теперь прикрепила.

Через три недели Марина пришла ко мне одна, без мужа. Она стояла у двери в сером свитере, похудевшая, с усталым лицом.

— Мам, я подала на развод.

Я молча поставила перед ней чай.

— Ты уверена?

— Да. Не потому, что ты заставила. Потому что я услышала его голос и поняла: всё это время он считал меня такой же удобной, как тебя.

Она заплакала.

— Я злилась на тебя за деньги. А теперь понимаю, что ты пыталась купить нам шанс.

— Шанс нельзя купить за пенсию.

— Я знаю.

Мы сидели на кухне, и старый чайник на плите начинал посвистывать. Полинка в соседней комнате строила башню из кубиков.

Когда следствие закончилось, Андрею назначили обязательные работы и обязали вернуть незаконно полученные деньги. Квартиру он покинул окончательно. Часть средств вернулась не сразу, но я впервые не проверяла счёт каждое утро.

Я устроилась на полставки в управляющую компанию — консультировать жильцов по квитанциям. Смешно, но люди снова приносили мне свои папки, а я спокойно объясняла, где их обманули.

По вечерам мы с Мариной гуляли с Полинкой по новому району. Там были берёзы, детская площадка и длинная дорожка вдоль реки.

В октябре Полинка впервые сама нарисовала нашу семью. На листе были три большие фигуры и одна маленькая. У меня в руке она изобразила ключи, а рядом — смешной жёлтый чайник.

— Это твой талисман, бабушка, — сказала она.

— Почему?

— Он открывает дом.

Я прижала рисунок к груди.

В декабре выпал первый снег. Я стояла у окна своей маленькой квартиры, варила настоящий куриный суп и слышала, как Марина смеётся в комнате. Не нервно, не виновато. Просто смеётся.

Телефон зазвонил поздно вечером.

На экране высветилось имя Андрея.

Я не хотела отвечать, но всё-таки подняла трубку.

— Галина Петровна, — сказал он. — Я изменился. Мне нужна только одна встреча.

— Зачем?

— Я хочу всё исправить. Вернуться к Марине. К Полине. Я понял, что был неправ.

За окном снег ложился на подоконник тонкими белыми полосами.

— Ты понял это после того, как тебя заставили отвечать за свои поступки, — сказала я.

— Я могу стать другим.

— Возможно.

Он замолчал, будто ожидал от меня прежнего спасения.

— Тогда почему вы отказываетесь?