ЧАСТЬ 4

Один из следователей действительно исчез с папкой.

Но ненадолго.

Через три минуты его нашли в лестничном пролёте. Он лежал на ступенях, прижимая ладонь к рассечённому лбу, а папка была зажата под грудью.

— Я не отдавал её, — повторял он. — Он пытался вырвать документы, но я удержал.

Надежда вызвала охрану больницы и закрыла дверь палаты изнутри.

Маркус стоял у окна. Его привычная уверенность исчезла, но голос всё ещё пытался звучать властно.

— Я требую адвоката.

— Он уже едет, — ответила Надежда.

— Я требую поговорить с ним немедленно.

— Поговорите. Но сначала вы услышите, что именно записала ваша жена.

Маркус повернулся ко мне.

— Эмилия, ты не понимаешь, что делаешь.

— Я понимаю впервые за два года.

— Если меня посадят, Лили останется без отца.

— У Лили никогда не было отца в тебе. У неё был человек, который считал её поводом управлять мной.

Его губы дрогнули.

— Я любил тебя.

Отец нажал кнопку на записывающем устройстве.

Из маленького динамика снова прозвучал голос Маркуса:

— Дом мой. Деньги мои. Ребёнок мой. Научись повиноваться.

Потом раздался мой приглушённый плач.

Потом его угроза.

Маркус слушал, не двигаясь.

Это было самое страшное: он впервые услышал себя со стороны.

Когда запись закончилась, он прошептал:

— Я был зол.

— Нет, — сказала я. — Ты был уверен, что тебе всё позволено.

В дверь вошёл его адвокат, Павел Миронов. Он был бледен и держал телефон у уха.

— Павел, скажи им, что запись недействительна.

Адвокат не ответил.

— Павел?

— Я прекращаю представлять вас, Маркус.

— Что?

— После того как сегодня утром вы прислали мне письмо с признанием, что удерживали Эмилию ради контроля над наследством, я не могу участвовать в этом деле.

Маркус уставился на него.

— Я не присылал признание.

— Прислали. С вашего адреса. С приложенной копией соглашения.

Надежда посмотрела на отца.

Он кивнул.

— Мы отправили письмо с его телефона после того, как получили доступ к резервной копии сообщений. Он сам оставил ключи от своей лжи.

Маркуса вывели первым.

Он остановился у двери.

— Эмилия, скажи, что ты заберёшь заявление.

Я покачала головой.

— Нет.

— Ты уничтожишь мою жизнь.

— Нет. Это сделал ты.

Гаррисона вывели следом. Он больше не смотрел на меня. На лестнице его встретили следователи по старому делу о подкупе свидетелей, незаконных переводах и подделке документов. Тайна о Данииле оказалась частью гораздо большей истории.

Но в ту ночь я думала не о Гаррисоне.

Я думала о человеке, который ждал меня в клинике.

Утром отец отвёз меня туда. Лили спала в переноске, укрытая одеялом, а я держала игрушечного зайца с медной звездой на ухе.

В маленькой комнате для встреч сидел мужчина с седыми прядями и шрамом у виска.

Я узнала Даниила не по лицу.

По привычке постукивать пальцами по краю стола.

Так он делал, когда волновался.

— Прости, — сказал он.

Я не могла говорить.

— Я был ранен. Меня вывезли под чужим именем. Томас попросил не выходить на связь, пока не соберёт доказательства против Гаррисона.

— А я? — спросила я. — Почему мне позволили жить в страхе?

Даниил опустил голову.

— Потому что мы ошиблись. Мы думали, что молчание защитит тебя.

Я посмотрела на отца.

— Вы оба решили, что имеете право выбирать за меня.

Отец сжал руки.

— Да.

Это признание оказалось тяжелее всех предыдущих.

Я не простила его сразу.

И не обязана была.

Через две недели Маркуса арестовали по обвинениям в домашнем насилии, шантаже и попытке незаконно получить опеку. Гаррисон отправился под следствие по старому делу. Селия дала показания, когда поняла, что муж собирался обвинить её во всём.

Суд назначил мне временную, а затем полную опеку над Лили. Даниил получил право видеться с дочерью, но не требовал, чтобы она называла его отцом.

Он начал с простого.

С покупок подгузников и коротких прогулок возле моего нового дома.

Я переехала в другой район, в квартиру над мастерской. По утрам пахло древесиной и горячим металлом. Я устроилась бухгалтером в небольшую ремонтную фирму и впервые сама оплачивала счета, не спрашивая разрешения.

На холодильнике висел рисунок Лили, когда ей исполнилось четыре года. На нём были три фигуры, жёлтое солнце и огромный фиолетовый заяц.

— Это ты? — спросила я.

— Это мы, — ответила она. — Заяц тоже с нами.

Игрушка лежала на полке рядом с книгами. Камеру я давно вынула. Медную звезду оставила.

Каждую осень я проверяла замок на двери дважды, хотя уже не боялась шагов в коридоре.

Каждую зиму мы с Лили лепили маленьких снеговиков на подоконнике.

Через семь месяцев пришло сообщение от Маркуса.

«Я изменился. Дай мне увидеть её. Я всё исправлю».

Я долго смотрела на экран.

Раньше я бы плакала, искала в этих словах надежду, вспоминала первые месяцы нашего брака.

Теперь я увидела только знакомую попытку вернуть контроль.

Я написала один ответ: