ЧАСТЬ 4

…Артур не договорил.

В конце коридора появилась женщина в мокром шерстяном пальто. Ей было около сорока лет. В руке она держала старую дорожную сумку, а на лице застыло выражение человека, который слишком долго боялся увидеть правду.

Рядом с ней шёл следователь.

— Марина? — спросил Бен.

Женщина кивнула.

— Я Лидия.

Я встала так резко, что стул ударился о стену.

У неё были глаза нашей матери.

Не похожие. Такие же.

Лидия посмотрела на меня и достала из сумки фотографию. На снимке была молодая мама, ещё почти девочка. Она держала на руках двух младенцев, а за её плечом стоял отец.

На обороте рукой матери было написано: «Елена и Лидия. Мои девочки».

Артур попятился.

— Вы не должны были приезжать.

— Я должна была приехать двадцать лет назад, — ответила Лидия.

Следователь положил ему руку на плечо.

— Артур Сергеевич, вы задержаны до выяснения обстоятельств.

— Вы не понимаете, я защищал эту семью!

— Тогда повторите это в кабинете следователя.

Артур повернулся ко мне.

— Елена, послушай. Твоя мать сама отдала ребёнка. Я только помогал ей.

— А деньги Рози тоже были частью твоей помощи?

Он замолчал.

Бен подошёл к нему ближе.

— Ты говорил, что у тебя ничего не осталось, когда мы попросили показать счета.

— Я имел право на вознаграждение.

— За то, что крал у женщины, которая доверяла тебе?

Артур посмотрел на стеклянную дверь операционной и впервые опустил глаза.

Пока его уводили, телефон Бена зазвонил. Это был его адвокат.

— Мы подаём ходатайство о заморозке счетов, — сказал адвокат. — Но есть проблема. Артур успел перевести часть денег утром.

— Куда?

— На счёт, который связан с вашим именем.

Бен побледнел.

— Он подставил меня.

— Именно. Вас вызовут для объяснений.

Бен посмотрел на меня.

— Я пойду с тобой, — сказала я.

— Нет. Ты должна быть рядом с Рози.

— Мы семья.

Он отвернулся, и я увидела, как дрожат его пальцы.

Через два часа Рози перевели в палату интенсивного наблюдения. Она была без сознания, подключённая к аппаратам, но её дети дышали в соседней палате.

Я сидела у её кровати и держала тот самый жёлтый носок. Он был слишком маленьким для любой человеческой ноги, но Рози связала его с такой верой, будто уже видела своих детей.

— Она проснётся? — спросила я у врача.

— Мы верим, что да.

Ночью Бен пришёл в палату и сел напротив меня.

— Я хочу, чтобы ты услышала запись целиком, — сказал он.

Он включил телефон.

Сначала звучал голос Артура.

«Если Елена узнает про Лидию, она заберёт документы и пойдёт в полицию».

Потом голос Бена:

«Я не позволю тебе тронуть Рози».

«Ты женился на ней только потому, что хотел быть рядом с Еленой».

Долгая пауза.

И мой собственный голос, записанный в день ссоры с Беном:

«Иногда мне кажется, что ты выбрал её, потому что я была слишком сложной для любви».

Я услышала себя со стороны и закрыла глаза.

Бен выключил запись.

— Я не знал, что Рози сохранила этот разговор.

— Она хотела, чтобы ты однажды услышал, как сильно мне было больно.

— Ты любила меня?

Вопрос прозвучал почти неслышно.

Я посмотрела на него.

— Когда-то. Но это чувство давно стало воспоминанием.

Он кивнул.

— Я рад, что ты сказала правду.

— А ты?

— Я люблю Рози. И впервые понимаю, что любовь — это не обещание никогда не причинять боли. Это решение не убегать, когда боль уже появилась.

Через три дня Рози открыла глаза.

Первое, что она сказала, было:

— Бен не давал тебе чай?

Я рассмеялась сквозь слёзы.

— Он пытался.

— Тогда я выжила не зря.

Бен наклонился к ней и поцеловал её в лоб.

Лидия стояла у окна и плакала молча. Рози протянула ей руку.

— Ты моя сестра?

— Да.

— Тогда садись. У нас много лет для разговоров.

Дело Артура длилось несколько месяцев. Его счета заморозили, переводы нашли, а документы матери подтвердили, что Лидия действительно была моей сестрой. Артур получил наказание за мошенничество и подделку документов.

Я не присутствовала на заседании.

Не потому, что мне было всё равно.

Просто я больше не хотела отдавать ему ни одного своего дня.

Бену удалось доказать, что деньги на его счёт были переведены без его ведома. Он продал машину, чтобы оплатить юристов, но Рози сказала, что теперь они будут ездить на автобусе и считать это семейным приключением.

Так они и сделали.

Через семь месяцев после операции я переехала в другой город. Нашла работу в центре помощи семьям, где никто не называл взрослого человека беспомощным только из-за диагноза. По вечерам я училась печь хлеб, хотя первые три буханки можно было использовать вместо кирпичей.

Лидия приезжала по субботам. Мы сравнивали привычки, смеялись над одинаковым прищуром и пытались понять, почему обе ненавидим варёную морковь.

Рози восстановилась не сразу. Она долго уставала, но каждое утро сама открывала шторы в палате, а потом дома — окна.

Близнецы подросли. Один любил греметь деревянной ложкой по кастрюле, второй засыпал только под старые песни нашей матери.

Однажды зимой Рози позвонила мне по видеосвязи.

— Елена, они нарисовали тебя.

На экране появились два детских рисунка. На одном я была огромной, с рыжими волосами, хотя волосы у меня каштановые. На другом рядом со мной стояла Рози, а между нами был жёлтый кружок.

— Это солнце? — спросила я.

— Нет, — ответила Рози. — Это наша семья.

В тот вечер выпал первый снег. Я достала из коробки вязаный носок с жёлтой полоской и положила его на подоконник.

Через месяц написал Бен.

«Я понимаю, если ты не хочешь отвечать. Но я хотел сказать, что Рози счастлива. И я тоже. Спасибо, что осталась тогда в больнице».

Я долго смотрела на сообщение.

Потом написала:

«Я осталась не ради тебя. Я осталась ради неё, Лидии и детей. Береги их. А себя тебе теперь придётся беречь самому».

Он ответил только одним словом: «Понял».

Я больше не открывала переписку.

Весной Рози приехала ко мне вместе с близнецами. Они бегали по комнате, переворачивали подушки и пытались достать с подоконника жёлтый носок.

— Нельзя, — сказала я. — Это семейная реликвия.