ЧАСТЬ 4 — Я думала, что спасла незнакомого парня, пока у двери моей квартиры не остановился чёрный автомобиль, и водитель побледнел

ЧАСТЬ 4

Я перечитала сообщение трижды.

Натаниэль стоял напротив, неподвижный, с медным жетоном в ладони.

— Ты не поедешь, — сказал он.

— Это мой отец.

— Это может быть ловушка.

— А если нет?

Он сжал челюсть.

— Тогда я поеду с тобой.

— Нет.

Данте шагнул вперёд.

— Мисс Фейт, вы не понимаете, с кем имеете дело.

— Я двадцать шесть лет не понимала, с кем имею дело. Сначала думала, что мой отец погиб. Потом выяснила, что он жив. Теперь выяснила, что мужчина, который обещал его защищать, спрятал от меня всю правду. Думаю, я понимаю достаточно.

Натаниэль взял телефон.

— Позвоним с другого номера.

— Он написал, что я должна приехать одна.

— Именно поэтому ты не поедешь.

— Тогда он снова исчезнет.

В этот момент телефон Натаниэля зазвонил. Он посмотрел на экран и нахмурился.

— Это мой адвокат.

— Ответьте.

Он включил громкую связь.

— Натаниэль, — сказал мужчина. — Ты должен немедленно уехать из города.

— С чего бы?

— Все счета заморожены. Документы на склады изъяты. Люди Вейла дали показания. Он перевернул против тебя всю систему.

— Кто подписал распоряжение?

— Твоя собственная управляющая компания.

Натаниэль посмотрел на Данте.

— Марианна.

Я впервые услышала это имя.

— Она не просто управляющая, — сказала я.

Все повернулись ко мне.

— Вчера вечером, перед тем как я вышла в переулок, она приходила в паб. Спрашивала про моего отца. Говорила, что знала его до аварии.

Натаниэль резко выпрямился.

— Почему ты не сказала?

— Потому что ты не спрашивал. Ты только отправил за мной людей.

На линии адвокат заговорил быстрее:

— Натаниэль, не приезжай в главный офис. Там уже полиция.

— Пусть приезжают.

— Ты не понимаешь. Вейл передал им запись, где ты признаёшься в убийстве Томаса Фейта.

Натаниэль замолчал.

— Какую запись?

— Твою запись с прошлой ночи. Он вырезал несколько фраз и сделал так, будто ты признался, что приказал убрать Томаса.

Я почувствовала ледяную пустоту в животе.

— Но запись моего отца доказывает обратное.

— Если карта настоящая, — сказал адвокат, — она должна попасть к следователю в течение часа. Иначе Вейл уничтожит все следы.

Натаниэль посмотрел на меня.

— Ты всё ещё хочешь ехать одна?

— Нет. Теперь я хочу, чтобы ты был рядом.

Мы приехали к заброшенной станции на окраине Чикаго в семь двадцать вечера. Дождь закончился, но рельсы блестели, словно чёрные ножи. Внутри старого здания пахло пылью, ржавчиной и мокрым деревом.

Мой отец стоял у разбитого окна.

Он был худым, седым и держал трость. Но когда увидел меня, выронил её.

— Абигейл.

Я не смогла ответить.

Он сделал шаг, потом ещё один. Мы встретились посреди пустого зала, и я ударила его кулаками в грудь.

— Ты умер.

— Я знаю.

— Я ждала тебя каждый день.

— Я знаю.

— Ты даже не пришёл на мой выпускной.

— Я стоял у школы.

— Ты не подошёл.

— Если бы подошёл, тебя бы нашли.

Я плакала так, как не плакала с детства. Отец обнял меня, и его пальцы дрожали у меня на спине.

Натаниэль остался у двери.

— Ты должен был сказать ей, — произнёс отец.

— Я пытался сохранить тебе жизнь.

— Нет. Ты пытался сохранить контроль.

Эти слова ударили Натаниэля сильнее, чем мой пощёчина утром.

В этот момент снаружи завыли сирены.

Отец отступил.

— Они нашли нас.

Данте выглянул в окно.

— Машины Вейла. И полиция.

Натаниэль достал пистолет, но я схватила его за запястье.

— Не стреляй.

— Если они войдут, мы все погибнем.

— У нас есть запись.

— А у них люди.

Я достала карту памяти из медного жетона.

— Тогда отправим её всем.

Натаниэль посмотрел на меня, будто впервые понял, что я не та тихая женщина из паба, которую можно спрятать за чужой спиной.

Через минуту запись ушла журналистам, прокурору и в несколько редакций одновременно. Двадцать шесть лет молчания разлетелись по городу быстрее, чем сирены.

Первым вошёл Маркус Вейл.

Он был пожилым мужчиной в светлом пальто и улыбался так, будто пришёл на деловую встречу.

— Томас, — сказал он. — Ты всё ещё жив.

— А ты всё ещё думаешь, что можешь купить каждого.

Вейл перевёл взгляд на меня.

— Дочь. Какая жалость, что ты узнала правду в такой неподходящий день.

— Нет, — ответила я. — Неподходящий день наступил для вас.

Он засмеялся.

— Девочка, ты понятия не имеешь, с кем разговариваешь.

— Теперь имею.

За окнами вспыхнули синие огни патрульных машин. Но на этот раз полиция приехала не за Натаниэлем. Репортёры уже получили запись, а вместе с ней — финансовые документы, которые Томас хранил шесть лет.

Вейл понял первым.

Его улыбка исчезла.

Адвокат Натаниэля позвонил через десять минут.

— Ордеры выданы, — сказал он. — На Вейла и Марианну. Твои счета разблокируют после проверки.

— А обвинение против меня? — спросил Натаниэль.

— Запись признали подделкой. У тебя есть свидетели, оригинал видео и вся переписка. Но тебе придётся дать показания.

Натаниэль посмотрел на меня.

— Я дам.

Вейла арестовали у станции. Марианну нашли в аэропорту с паспортом другой страны. Она пыталась улететь, но её остановили у выхода на посадку.

Натаниэль не праздновал.

Он сидел в пустой комнате для допросов и слушал собственную запись. Там звучал его голос, низкий и холодный:

— Если Томас заговорит, он не доживёт до утра.

Фраза была вырвана из разговора, но впервые Натаниэль услышал, как это звучит со стороны.

Он закрыл глаза.

— Я говорил о Вейле.

— Теперь это неважно, — сказала я.

— Важно. Я слишком долго говорил так, будто чужая жизнь была цифрой в отчёте.

— Но ты не убил его.

— Нет. Но я позволил тебе думать, что он умер.

Он посмотрел на меня.

— Я не прошу прощения.

— Хорошо.

— Почему?

— Потому что я пока не готова его дать.

Он кивнул.

И впервые не попытался спорить.

Через два дня я вернулась в свою комнату над прачечной. На столе лежал мокрый шерстяной кардиган, который я сняла в ту ночь в переулке. На рукаве остался след от пальцев Натаниэля — тёмная полоса грязи, не отстирывавшаяся ни водой, ни мылом.

Я повесила кардиган на спинку стула.

Потом открыла пустой шкаф.

Всю жизнь я думала, что в нём не хватает одежды. Теперь поняла: в нём не хватало места для моей настоящей жизни.

Мы с отцом сняли маленький домик у озера, в двух часах от Чикаго. Там по утрам пахло кофе и мокрыми соснами, а не дешёвым виски и канализацией. Отец учился заново жить рядом со мной. Он забывал, где лежат чашки, путал дни недели и каждый раз слишком долго смотрел на моё лицо.

— Ты стала похожа на мать, — сказал он однажды.

— Ты почти ничего о ней не рассказывал.

— Я боялся, что если начну, то уже не смогу остановиться.

Мы говорили до полуночи.

Не обо всём сразу.

Но каждый день становился чуть честнее предыдущего.

Я устроилась помощницей в мастерскую по реставрации мебели. Мне нравилось снимать старый лак, находить под ним живое дерево и возвращать вещам прежний цвет. По вечерам я заваривала чай, открывала окно и слушала, как ветер трогает жестяную крышу.

Первый снег выпал в ноябре.

Отец сидел на крыльце, завернувшись в плед, а я показывала ему рисунок, который сделала для будущей вывески мастерской. На нём был дом, озеро и маленькая фигурка женщины с медным жетоном на шее.

— Ты оставишь его? — спросил отец.

— Да.

— Почему?

— Потому что это больше не память о том, что у меня отняли. Это память о том, что я нашла.

Через три месяца Натаниэль прислал мне письмо.

Не цветы.

Не деньги.

Не охрану.

Одно короткое письмо без подписи на дорогой бумаге.

«Я не буду приезжать. Если однажды ты захочешь поговорить, я отвечу».

Я прочитала его у кухонного окна. Потом взяла чистый лист и написала:

«Не приезжай. Я наконец-то научилась не ждать».

Ответа не последовало.

И это было правильно.

Весной он всё же появился однажды у ворот, но не вышел из автомобиля. Я увидела его из мастерской: чёрная машина, серебряная трость, неподвижный силуэт за стеклом.

Отец стоял рядом со мной.

— Хочешь, чтобы я поговорил с ним?

— Нет.

— Хочешь, чтобы он уехал?

— Да.

Я вышла на крыльцо и подняла руку.

Автомобиль медленно тронулся.

Натаниэль не посигналил. Не попытался остановить меня. Он просто уехал по мокрой дороге, оставив за собой две тонкие полосы на гравии.

В тот вечер я сняла с шеи медный жетон и положила его в деревянную коробку с латунным якорем. Долгое время эта вещь казалась мне ключом к прошлому. Теперь она стала частью моей новой жизни — маленькой, тяжёлой, настоящей.

Я закрыла коробку.

За окном начинался снег.

И впервые мне не нужно было никого спасать.