Доктор отказался лечить меня при всех, а горный ковбой попросил снять перчатки — и его лицо внезапно изменилось

В ту ночь моя мать заперла дверь спальни снаружи, потому что решила: я заразна и могу погубить всю семью.

Я проснулась от жжения и сразу поняла, что снова расчесала руку до крови. Простыня прилипла к коже, в горле стоял металлический привкус, а за дверью тихо переговаривались родители.

— Она кашляла во сне, — сказала мать.

— Завтра отведу её к доктору, — ответил отец.

— К доктору? А если люди увидят?

Я зажала рот ладонью, чтобы не закричать. В городе и так уже шептались, будто моя болезнь наказание за дурной характер. Но утром доктор Колдуэлл отказался даже осмотреть меня.

Он стоял посреди своей чистой приёмной, пахнущей карболкой и дорогим мылом, и смотрел на мои руки так, словно я принесла туда грязь с улицы.

— Я не лечу таких, как вы, — сказал он.

— У меня всё горит, — прошептала я. — Я не сплю ночами. Пожалуйста.

— Мисс Беннетт, у меня другие пациенты.

Он поднял ладонь, словно отгонял насекомое. Женщина на скамье рядом сдвинулась подальше, прижав к груди кружевной зонтик. Я заметила, как доктор бросил взгляд на красные пятна у меня на шее, а затем быстро отвёл глаза.

— Вам лучше уехать из города, — произнёс он тише. — Пока не стало поздно.

— Уехать куда?

Он уже открыл следующую папку.

На улице мальчишки у конюшни замолчали, когда я прошла мимо. Один из них кашлянул мне вслед и засмеялся. Я вернулась домой, собрала в дорожную сумку платье, швейный набор и письмо бабушки, которое хранила с самого детства.

В письмо была зашита маленькая латунная напёрстка с выгравированной ласточкой. Бабушка говорила, что он приносит удачу тем, кто продолжает шить даже после того, как порезал пальцы. Я сжала напёрсток в кулаке и впервые за много дней почувствовала не страх, а злость.

До рассвета я поднялась к горе, где жил Джона Рурк. В Сильверпайне его называли горным ковбоем, знахарем и сумасшедшим в зависимости от того, кому рассказывали эту историю. Говорили, что он вправляет кости, принимает роды и берёт за лечение яйца вместо денег.

К полудню ноги дрожали, а кожа горела так, будто под неё насыпали угли. Я несколько раз останавливалась у сосен, прижимаясь лбом к шершавой коре. Внизу город казался почти добрым: дым из труб, золотые крыши, колокольчик у церкви.

Я знала, что это обман.

Когда хижина показалась между деревьями, дверь распахнулась прежде, чем я успела постучать. Джона оказался совсем не тем чудовищем, которого описывали соседки. Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, связанными кожаным шнурком, он стоял на крыльце в выцветшей рубахе и смотрел не на мои пятна, а на то, как я держу левую руку.

— Мистер Рурк? — спросила я.

— Да.

— Мне нужна помощь.

Он спустился на одну ступеньку, и на его сапоге блеснула серебряная пряжка.

— Вы поднимались одна?

— Да.

— Тогда вы либо очень смелая, либо вам уже нечего терять.

Я хотела ответить, но перед глазами поплыло. Джона поймал меня за локоть и удержал, не причинив боли.

— Войдите, мисс Беннетт.

Внутри пахло дымом, сушёными травами и чистым деревом. Он поставил на стол таз с тёплой водой, достал полотенце и посмотрел мне прямо в глаза.

— Дайте мне вас осмотреть.

Я отступила к двери. В Сильверпайне мужчины просили женщину раздеться только тогда, когда собирались что-то отнять.

— Я не могу.

— Можете. Но сначала должны решить, чего вы боитесь больше: моего взгляда или того, что с вами происходит.

Он говорил спокойно, однако я услышала в голосе стальную нить.

Джона повернулся к шкафу и вытащил тонкую кожаную папку. Его пальцы легли на застёжку, а я вдруг заметила, что край одного листа испачкан знакомой коричневой пылью. Он посмотрел на неё, потом на меня и медленно потянулся открыть папку…

ЧАСТЬ 2

— Если хотите моей помощи, позвольте мне работать, — сказал Джона.

Его пальцы остановились на застёжке, и в комнате стало слышно, как в печи лопнуло полено. Я не знала, что именно он увидел на краю бумаги, но впервые за весь день кто-то смотрел на меня не с отвращением.

Я сняла пальто, затем расстегнула ворот платья. Джона отвернулся, пока я не кивнула. Это простое движение почему-то разбило во мне что-то старое. Доктор Колдуэлл даже не спросил, можно ли ему коснуться моей руки.

— Повернитесь к свету, — сказал Джона.

Он намочил полотенце и осторожно очистил кожу. От прикосновения я вздрогнула.

— Больно?

— Уже несколько недель.

— Сначала где началось?

— На ладонях. Потом под воротником. Ночью становится хуже.

Он достал из шкафа стеклянную пластинку, маленький нож и серебряную ложку. Я смотрела, как он соскребает немного шелушащегося вещества в чашку с водой.

— Это не зараза, — сказал он.

Я рассмеялась, но смех сразу перешёл в плач.

— Доктор сказал, что я опасна.

— Доктор ошибся.

— Он не ошибается. В городе все ему верят.

— В городе люди верят тому, кто говорит громче всех. Это не делает его правым.

Он поднёс чашку к огню. На поверхности появилась тонкая мутная плёнка. Джона нахмурился и достал из кармана медный жетон, которым помешал воду.

— Вы пользуетесь одной и той же мазью?

— Мать покупает мне крем у аптекаря Вейла. Говорит, что это единственное средство.

— Как давно?

— Двадцать два дня.

Его взгляд стал тяжёлым.

— А до этого вы болели?

— Нет.

Он встал и резко открыл окно. В лицо ударил холодный горный ветер, запахло снегом.

— Что вы делаете? — спросила я.

— Проветриваю. И хочу спросить: кто дал вам эту мазь?

— Мама.

— А кто её изготовил?

— Не знаю.

Джона завернул остатки мази в кусок бумаги и убрал в кожаную папку.

— Здесь есть примесь, которая обжигает кожу и медленно отравляет кровь. Если продолжите пользоваться средством, начнутся судороги и слабость в ногах.

Я ухватилась за край стола. Дерево впилось в ладонь.

— Вы хотите сказать, что меня отравили?

— Я хочу сказать, что кто-то регулярно давал вам вещество, которое не должно находиться в лечебной мази.

В этот момент снаружи раздался конский топот. Джона мгновенно погасил лампу и встал между мной и окном.

— Вы кого-то ждали? — прошептала я.

— Нет.

У ворот остановилась повозка. Я узнала отцовскую лошадь. Внутри меня всё похолодело сильнее, чем от открытого окна.

Отец вышел на снег, за ним доктор Колдуэлл. На крыльце они о чём-то спорили, не подозревая, что мы слышим каждое слово.

— Девушка должна вернуться домой, — сказал Колдуэлл. — Иначе её состояние станет публичным.

— Я заплачу вам ещё, — ответил отец. — Но вы обещали, что она будет слишком слаба, чтобы вмешаться.

Я перестала дышать.

Джона посмотрел на меня. В его руке уже был тяжёлый револьвер, но он не поднял его.

— Что они хотят? — спросила я.

— Пока не знаю.

Отец постучал в дверь.

— Клара! Открой. Ты больна и должна ехать с нами.

Я отступила, прижавшись спиной к полке с банками.

— Он никогда не называл меня больной с такой тревогой.

— Потому что тревожится не о вас, — сказал Джона.

Дверь содрогнулась от второго удара. Джона открыл папку и достал сложенный лист.

— Ваша бабушка оставила вам не только письмо, верно?

Я коснулась напёрстка под платьем.

— Она сказала, что однажды мне понадобится человек, который умеет отличать лекарство от яда.

Его глаза сузились.

— Тогда она знала.

— Что знала?

Он развернул лист, но прежде чем я успела увидеть написанное, снаружи раздался голос отца:

— Джона Рурк, именем окружного маршала я требую выдать мне Клару Беннетт!

Джона посмотрел на дверь, затем на меня.

— Если они войдут, вы больше не выйдете из города свободной.

Он поднёс лист к лампе. Внизу стояла подпись моей бабушки, а рядом — печать нотариуса, которого я никогда не видела.

И тогда Джона сказал то, от чего у меня подкосились колени:

— Ваш отец не пытается скрыть вашу болезнь. Он пытается скрыть, кому на самом деле принадлежит ваша земля…

ЧАСТЬ 3

— Ваш отец не пытается скрыть вашу болезнь. Он пытается скрыть, кому на самом деле принадлежит ваша земля, — повторил Джона.

Он поднёс документ ближе к огню. Бумага была старой, но печать сохранилась: круг с изображением горного источника. Я узнала знак с бабушкиного медальона.

— Это завещание? — спросила я.

— Часть завещания. Ваша бабушка передала вам участок у северного склона и право на источник. Но есть условие: вы должны достичь двадцати пяти лет и лично подписать передачу собственности.

— Мне двадцать четыре.

— Через три месяца вам исполнилось бы двадцать пять.

За дверью отец снова ударил кулаком.

— Клара! Немедленно выходи!

Я смотрела на лист, и в памяти всплыли его слова: «Подпиши бумаги, пока не стало поздно». Я думала, он хочет продать дом из-за долгов. Оказалось, он хотел, чтобы я не дожила до дня, когда земля стала бы моей.

— Мазь, — прошептала я. — Это он попросил аптекаря?

— Аптекарь Вейл признался бы, если бы понял, что его самого используют как свидетеля. Я ездил к нему утром, пока вы спали. Он продал мазь вашему отцу двадцать два раза. Каждый раз отец говорил, что это средство для вашей «нервной кожи».

— А доктор Колдуэлл?

— Получал деньги за диагноз. После вашей смерти он должен был подтвердить, что вы умерли от естественной болезни.

Меня затрясло. Я схватилась за спинку стула, а латунный напёрсток под платьем впился в грудь.

— Моя мать знала?

Джона замолчал.

— Ответьте.

— Я не знаю. Но она подписала заявление о вашем недееспособном состоянии.

Дверь распахнулась. Отец вошёл первым, за ним Колдуэлл. На снегу остался след сапога, и грязь потянулась через чистый пол.

— Клара, — сказал отец, — ты напугана и не понимаешь, что происходит.

— Я понимаю достаточно.

Колдуэлл заметил чашку на столе и побледнел.

— Джона, ты не имеешь права вмешиваться в лечение.

— Зато имею право не дать вам отравить женщину.

Отец бросился к папке. Джона перехватил его руку.

— Не трогайте документы.

— Это семейное дело!

— Нет. Это дело о покушении.

Колдуэлл попятился.

— Вы ничего не докажете.

Джона достал из кармана записную книжку.

— Вейл записывал каждую продажу. Двадцать две строки, двадцать две даты и ваша подпись, мистер Беннетт. А в этой папке — завещание вашей тёщи и копия договора, который вы пытались подделать.

Отец посмотрел на меня, и его лицо изменилось. Не раскаяние. Страх.

— Клара, ты ведь не станешь разрушать семью из-за недоразумения?

— Вы уже разрушили её, отец. Просто хотели, чтобы виноватой выглядела я.

Колдуэлл внезапно схватил папку и бросился к двери. Джона остановил его, но доктор успел вырвать один лист. Бумага разорвалась пополам.

— Где вторая часть? — спросила я.

Джона посмотрел на клочок в руке Колдуэлла. Его лицо стало серым.

— Здесь указано имя человека, который помог вашему отцу подделать завещание.

— Кто?

В этот момент снаружи раздался свист. У ворот стоял мальчик-посыльный, промокший до нитки. Он протянул Джоне телеграмму.

Джона прочитал её и долго не поднимал глаз.

— Что там?

— Нотариус, заверивший настоящее завещание, найден мёртвым в гостинице.

Я почувствовала, как холод поднимается от пола к сердцу.

— Значит, они убьют и нас?

Джона сжал телеграмму.

— Нет. Теперь они испугались. А испуганные люди совершают ошибки.

Издалека донёсся новый звук — колёса, много колёс. К дому поднимался целый отряд.

Отец впервые отступил от меня.

А Джона, глядя на дорогу, тихо сказал:

— Но хуже всего то, что маршал приехал не арестовывать вашего отца. Он приехал забрать вас…