Я встретила гориллу спустя восемнадцать лет, но когда он схватил меня за руку, мой отец побледнел

В тот момент, когда огромная горилла сомкнула пальцы на моей руке, мой отец шагнул вперёд и закричал, чтобы я не двигалась.

Мы стояли на мелководье у африканского берега, примерно в десяти метрах от лодки. Было чуть больше девяти утра, воздух пах влажной землёй, речной тиной и раздавленными листьями. Вода тихо плескалась у моих лодыжек, а над головой перекликались птицы.

Но я слышала только собственное сердце.

Джона держал меня за предплечье одной рукой. Его ладонь была такой огромной, что почти полностью закрывала мою руку. Я ощущала каждый палец, каждое осторожное движение. Он не сжимал меня. Он тянул.

— Ханна, не сопротивляйся, — резко сказал отец.

— Я и не сопротивляюсь.

— Не смотри ему прямо в глаза.

— Папа, он уже смотрит на меня.

Проводник Матео стоял в двух шагах, сжав в руках длинную палку, хотя мы оба знали: против взрослого самца она была почти бесполезна. На его шее блестела капля пота. Мой отец выглядел хуже него. После сердечного приступа он похудел, но сейчас его лицо стало совершенно белым.

Джона потянул меня ближе.

Мои колени подогнулись, и я едва удержалась на ногах. В памяти вспыхнул другой берег, другой запах и совсем маленькое существо, которое когда-то помещалось у меня на руках. Джона тогда хватался за край моей жёлтой рубашки, будто боялся, что я исчезну.

Я до сих пор хранила от неё металлический свисток в форме листа акации. Отец сделал его сам, когда мне было десять. Три коротких звука означали: «Я рядом». Я носила его на шнурке до самого дня расставания.

В этот раз свисток лежал в кармане моей жилетки.

Я не собиралась использовать его.

— Ханна, — прошептал отец, — что бы ни случилось, не поднимай вторую руку.

— Он не причиняет мне боли.

— Пока.

Джона наклонил голову. Его лицо оказалось так близко, что я увидела светлую полоску шрама над бровью. Раньше там была царапина от ветки. Теперь шрам уходил к виску и терялся в густой шерсти.

Он выглядел не как мой маленький Джона.

Он выглядел как хозяин всего леса.

И всё же в его глазах было что-то знакомое. Не человеческое. Не простое узнавание. Скорее, осторожность того, кто нашёл забытый запах и пытается понять, можно ли ему доверять.

— Ханна, — снова сказал отец, теперь почти беззвучно.

Джона поднял свободную руку.

Его пальцы медленно двинулись к моему лицу. Я видела тёмные ногти, влажные костяшки, маленький белый шрам на большом пальце. Когда-то я обрабатывала именно этот палец ватной палочкой, а он сердито ворчал и прятал руку под одеяло.

Я перестала дышать.

— Не двигайся, — сказал Матео.

— Я стараюсь.

— Нет, — прошептал отец. — Просто дай ему самому решить.

Джона коснулся моей щеки. Его ладонь была тёплой и тяжёлой. Он провёл пальцами вниз, будто проверял, настоящая ли я.

Потом внезапно дёрнул меня к себе.

Я ударилась грудью о его плечо, и от этого движения из кармана выскользнул металлический свисток. Он упал в воду с тихим звоном.

Джона замер.

Его взгляд опустился к мелководью. Он отпустил мою руку, сделал шаг и поднял свисток двумя пальцами.

У меня задрожали губы.

— Ты помнишь, — сказала я.

Отец закрыл глаза.

— Не говори этого, Ханна.

Джона поднёс свисток к носу. Потом повернулся ко мне и коснулся лбом моей груди.

И издал три тихих звука.

Точно таких, какие он издавал в детстве, когда засыпал у меня на руках.

Я вскрикнула. Отец начал плакать, не скрывая слёз.

Но прежде чем я успела обнять Джону, в кустах за его спиной раздался сухой металлический щелчок. Матео резко обернулся. Отец схватил меня за плечо.

На берег вышел человек в форме охраны заповедника и поднял папку…

ЧАСТЬ 2

На берег вышел человек в форме охраны заповедника и поднял папку. В другой руке он держал рацию, но не говорил в неё. Он просто смотрел на Джону, на меня и на металлический свисток, зажатый в огромной ладони.

— Назад, — приказал он.

Матео заслонил меня собой.

— Ты не должен находиться здесь, Илай.

— А ты не должен был приводить её к воде.

— Она приехала с доктором Мерсером.

Охранник перевёл взгляд на моего отца.

— Именно поэтому я здесь.

Джона тихо зарычал. Это был не громкий звук, но земля словно дрогнула под ногами. Он придвинул меня к себе и поставил между мной и охранником.

Илай побледнел.

Я почувствовала, как его страх прошёл по воздуху быстрее любого приказа.

— Джона, — прошептала я, — всё хорошо.

Он не отводил взгляда от Илая.

Потом снова коснулся лбом моей груди и издал три коротких звука. Я не понимала, что это значит теперь. В детстве так он успокаивался рядом со мной. Но сейчас казалось, будто он пытался успокоить меня.

Отец медленно поднял руку.

— Илай, почему ты здесь?

— Директор просил вернуть вас в лагерь.

— Какой директор?

— Доктор Малик.

При этом имени отец напрягся. Я заметила, как его пальцы сжались на ремне полевой сумки.

— Он знал, что мы пришли к Джоне?

— Он знал, что вы приехали.

— Это не ответ.

Илай посмотрел на меня.

— Доктор Мерсер, вам нужно уехать до вечера.

— Почему?

— Потому что завтра сюда прибудет транспорт.

На несколько секунд стало слышно только течение реки.

— Какой транспорт? — спросила я.

Илай промолчал.

Я посмотрела на отца. Он не удивился. Он выглядел так, будто услышал именно то, чего боялся.

— Папа, что происходит?

— Пока ничего, что мы можем доказать.

— Ты знал?

— Я подозревал.

— Ты привёз меня сюда, подозревая, что Джону могут куда-то вывезти?

— Я привёз тебя, потому что больше не мог доверять бумажным отчётам.

Джона поднял голову и резко ударил ладонью по земле. Брызги грязной воды разлетелись по моим брюкам. Он смотрел не на отца, а на густые заросли справа.

Там, за деревьями, виднелась ржавая крыша небольшого строения.

— Что там? — спросила я.

Илай сделал шаг вперёд.

— Ничего, куда вам следует идти.

— Тогда почему Джона туда смотрит?

— Он смотрит куда хочет.

Отец достал из сумки маленький блокнот с промокшими краями. На обложке была выцарапана дата, когда Джона уехал из Флориды. Я много лет видела этот блокнот на его столе, но отец никогда не позволял мне читать записи.

— Ханна, — сказал он, — если я попрошу тебя сделать кое-что, ты мне поверишь?

— После восемнадцати лет молчания? Не знаю.

Он кивнул, будто заслужил этот ответ.

— Подойди к Джоне и посмотри, куда он тебя ведёт.

— Ты только что говорил не двигаться.

— Я ошибался.

Илай резко поднял рацию.

— Не делайте этого.

— Отойди, — сказал отец.

— Вы не понимаете, что там.

— Вот именно поэтому мы должны увидеть.

Джона снова взял меня за предплечье. На этот раз мягче. Он потянул в сторону ржавой крыши, не сводя глаз с Илая.

Я сделала первый шаг.

Из рации раздался искажённый голос доктора Малика:

— Илай, немедленно останови их. Если они войдут в старый ветеринарный корпус, нам всем конец…

ЧАСТЬ 3

Из рации раздался искажённый голос доктора Малика:

— Илай, немедленно останови их. Если они войдут в старый ветеринарный корпус, нам всем конец.

Рация замолчала.

Никто не пошевелился.

Даже Джона.

Отец медленно посмотрел на Илая.

— Теперь у нас есть ответ.

— Это вырвано из разговора, — сказал Илай.

— Нет. Это прямая передача.

Отец расстегнул полевую сумку и достал водонепроницаемый пакет. Внутри лежала карта памяти и несколько фотографий. На первой был старый ветеринарный корпус. На второй — закрытый грузовик у его ворот. На третьей я увидела клетки, накрытые брезентом.

Меня затошнило.

— Что это? — спросила я.

— Доказательство того, что отчёты о Джоне и Амосе подделывали последние два года, — сказал отец.

Илай опустил голову.

— Я не хотел в этом участвовать.

— Но участвовал, — ответил отец.

— У меня дети.

— А у Джоны и Амоса была только наша подпись под договором о защите.

Отец вставил карту в небольшой экран связи. На записи доктор Малик стоял в кабинете. За ним висела карта заповедника.

— Эти двое слишком ценны, чтобы просто оставлять их в лесу, — говорил Малик. — Частный зоопарк в Европе платит в четыре раза больше годового бюджета. Перевозку оформим как медицинскую эвакуацию. В отчёте укажем, что самец проявляет агрессию.

На экране появился другой голос.

— А если фонд Мерсера потребует проверку?

— Роберт болен. Ханна ничего не знает. Через неделю у них не останется доступа к документам.

Я почувствовала, как леденеют пальцы.

Отец выключил запись.

— Ты слышала, — сказал он.

Илай кивнул.

— Я начал копировать журналы три месяца назад. Малик узнал и собирался обвинить меня в краже препаратов.

— Почему ты не сообщил нам? — спросила я.

— Потому что каждое письмо проверяли. Каждую камеру отключали, если рядом оказывался кто-то из фонда.

Я посмотрела на Джону. Он стоял рядом, огромный, неподвижный, всё ещё держа в пальцах мой свисток.

— А он знал? — спросила я.

— Он знал, что в том корпусе опасность, — ответил отец. — Поэтому тянул тебя не к нему, а от него. Там хранили клетки и оборудование.

Я вспомнила его взгляд. Он не пытался спрятать меня. Он закрывал собой путь к старому зданию.

Мой Джона не забыл меня.

Он помнил, как защищать тех, кого считал своими.

Отец подошёл ко мне и впервые за всё утро позволил себе обнять меня.

— Я боялся, что привёз тебя навстречу травме, — прошептал он.

— Ты привёз меня навстречу правде.

В этот момент из леса послышался тяжёлый шум двигателя. К берегу приближался второй катер.

Илай посмотрел на экран рации и выругался.

— Люди Малика.

На носу катера стояли трое мужчин. Один держал длинный металлический крюк, другой — переносную клетку для перевозки животных.

Джона поднялся во весь рост.

Амос появился за его спиной.

Отец сжал мою ладонь.

— Ханна, слушай внимательно. Если они начнут стрелять усыпляющими дротиками, беги к лодке.

— А ты?

— Я останусь с ними.

— Нет.

— Ты всегда была упрямой.

— Это ты меня научил.

Катер ткнулся носом в берег. Первый мужчина спрыгнул в воду и поднял документ с печатью заповедника.

— По распоряжению директора животные подлежат немедленной эвакуации, — объявил он.

И тут из-за его спины вышел доктор Малик, улыбнулся мне и сказал:

— Ханна, ваш отец не успел рассказать вам, кому на самом деле принадлежит этот заповедник…